Кровь и ночь. История Линто

      Как-то я простудился и долгих две недели провалялся в жару, и мать с отцом и братьями не знали, чего ждать…       Чья-то тёплая ладонь лежала на моём лбу. Меня перекидывало из стороны в сторону, голоса сливались в неразборчивый шум. Но, как ни странно, я не чувствовал ни боли, ни тошноты.       Винаийр были и жестокими, и гордыми, воображали себя чуть ли не богами, но они ценили друг друга и считали делом чести защищать родню и друзей. Теперь всё иначе: приличным считалось не знать ни любви, ни дружеской и родственной привязанности, а тяжко раненых, не способных идти, безжалостно добивали. Их предводители без тени сомнений выжгли из своих душ всё то хорошее, на что были способны. Мир’та’сааан был среди них. Смерть Диир’уай’ерна оборвала ещё одну нить, связывающую его с тем самым хорошим…       Я открыл глаза и понял, что нахожусь в овилене ваарты. Надо мной ходил волнами тканевый потолок, то ли из-за ветра, то ли из-за того, что у меня кружилась голова. Ваарта!.. Именно её руку я ощущал. Я осторожно ощупал лицо и остался несказанно удивлён: ни припухлости, ни ран, ни боли. Так не бывает.       - О, ты очнулся? – услышал я голос ваарты.       - Что… Было?       Язык не слушался.       - Каатзаран вспылил. Но исправил то, что натворил.       Я весьма невесело усмехнулся. Мир’та’саану не хватило сил спасти друга и соратника, зато хватило исцелить разбитое лицо раба.       Хватит прохлаждаться. Сделав над собой усилие, я сел прямо. Ваарта похлопала меня по плечу, и я не смог удержаться от мысли, что, скажем, с собакой она вела бы себя точно так же.       - Едем дальше?..       - Едем. Каатзаран хочет похоронить Диир’уай’ерна в более подходящем месте. До города мы труп по такой жаре не довезём. Значит, есть лишь одно место, где каатзаран сможет дать ему покой.       Я знал, о чём она.       Дальше я узнал то, что немало меня обрадовало: Карбиз осталась жива. Сан’ил’диан погиб, попытавшись схватиться с чудовищем. Карбиз рассказывала, что зверь задрал его, когда он был без штанов. Не очень-то благородная смерть, если подумать. Впрочем, о Сан’ил’диане отзывались как о герое.       Харима, Джита и Карбиз по-разному переживали случившееся. Джита болтала без умолку, но я видел, что ей до сих пор не по себе. Харима спала меньше обычного, тревожно оглядываясь по сторонам, а Карбиз целый день плакала. Не по Сан’ил’диану, а от страха и от того, что поранила лицо и чуть не потеряла глаз, неудачно занырнув в кусты. Я терпеливо сносил и слёзы, и болтовню этих девчонок, но искал глазами Иирту. Мир’та’саан прятал её от меня…       Но теперь каатзарану стало не до того. Диир’уай’ерна несли на спешно сооружённых носилках, а каатзаран, как ближайший друг покойного, желал всё время находиться подле. Чуть больше десятка воинов заключали процессию в плотное кольцо. Их суровые лица внушали мне страх. Они потеряли одного из лучших, и теперь от них следовало всего ожидать. На Мир’та’саана и вовсе никто не смотрел, даже Лиз’аира.       Мы миновали небольшую берёзовую рощицу, где служанки набрали две большие корзины грибов. Со знатными воинами-винаийр в поход отправились и человеческие наложницы: готовить, следить за припасами… и согревать ночами. Сия участь миновала Хариму, Джиту и Карбиз: они были личными прислужницами ваарты. Но их юность и красота притягивали взгляды, и воины помоложе, не стесняясь, обсуждали, сколько ваарта предложит за ночь с её прелестными рабынями.       Рабыни же и омыли тело Диир’уай’ерна, облачили в новые одежды, расчесали длинные волосы, заплели в косы и умастили пахучим маслом, отпугивающим мух и прочих насекомых. Мир’та’саан проследил, чтобы они всё сделали правильно. За всё это время он не проронил ни слова, как мне рассказала вездесущая и всезнающая Джита. Мне было страшно. А ну как каатзаран вернётся и докончит начатое. Но он так и не подошёл к овилену.       После я понял, почему. Мир’та’саан разозлился на жену. Это Лиз’аира упросила его сохранить мне жизнь и исцелить лицо. Кто-то снова не дал ему свершить свою волю.

***

      К вечеру набежали тучи, и вскоре грянул гром такой силы, что содрогнулся вековой лес, подле которого решили разбить лагерь. Пошёл дождь, и носилки с телом Диир’уай’ерна поспешили укрыть от влаги и порывистого ветра. Я слышал дикий, устрашающий вой в кронах, треск толстенных стволов, и жался к ногам ваарты, а та посмеивалась надо мной. Джита наконец-то умолкла и поглядывала на меня и неё блестящими от ужаса глазами. Я знал: девчонка родилась и выросла в краях, где любой дождь считался гневом великих духов, а после гроз, оканчивающих пожаром, приносили человеческие жертвы. В овилен скользнула Карбиз и прижалась к другому бедру хозяйки. С волос и одежды служанки капала вода, но Лиз’аира не сказала ни слова. Куда девалась Харима, никто не смог бы сказать.       - В такую погоду мать рассказывала мне разные истории, чтобы меня утешить. Я боялась грозы.       Мы все уставились на ваарту во все глаза.       - Да, я боялась, и сейчас боюсь немного.       На поясе Лиз’аиры висел длинный нож в узорчатых ножнах. Я не раз видел, как она упражнялась с ним. Выглядело устрашающе.       - Моя мать молилась во время грозы, - непривычно робко подала голос Джита. – И ругала меня, если я шумела и играла, пока идёт дождь. Говорила, что покойный отец волнуется и тревожится, сидя у ног духов – не разгневаются ли те на его глупое дитя…       - Прости… От чего умер твой отец? – спросил я, и покрылся липким потом. Разозлившись, Джита была способна на многое.       Но она даже не огрызнулась.       - Мой отец отправился к духам, когда моя мать ещё не разродилась от бремени. Он поверил не тем людям, и закончилось это грустно. Он искал работу, чтобы прокормить беременную жену, и некие нечестные люди сказали ему, что, мол, если он поедет с ними, то они укажут место, где он сможет честно трудиться и получать при том неплохие деньги. Отец поверил, и это стоило ему жизни. Его зарезали, отобрав всё, что при нём тогда было.       - Как же он поверил абы кому? – задала вопрос ваарта.       - Отец был в отчаянии, - сказала Джита. – Он потерял прежнюю работу и много времени искал новую, а мать голодала, и я в её чреве тоже.       Ткань, покрывавшая деревянный каркас овилена, обладала чудесным свойством не пропускать воду, но она набрякла и почти касалась головы Лиз’аиры.       Карбиз пробормотала:       - У меня своя причина не любить дождь…       - И какая же? – поинтересовался я.       Карбиз посмотрела на меня. В её бесконечно усталых глазах была пустота.       - Ваарта знает эту историю. Как и ваартан Лир’ман’тавар.       Лиз’аира поморщилась.       - Не береди рану, девочка.       Карбиз как не слышала.       - Когда мне было около десяти лет, один из поваров, служивший тогда в доме ваартана Лир’ман’тавара, велел мне прийти к нему поздно вечером, как он сказал, чтобы отругать меня за испорченное блюдо. Был конец лета, темнело рано, и в тот вечер шёл дождь. Сильный дождь. Я пришла в его комнатушку, а он закрыл дверь на ключ. Тогда бы я не сказала, что он со мной сделал, но было очень больно, я плакала, вырывалась. Напоследок он схватил меня за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза и сказал, что если я кому расскажу, он найдёт время, чтобы выпотрошить меня как тех рыб на ужин. Ему хватило ума не бить меня по лицу, но мои плечи, бёдра и живот были в синяках. Потом он много вечеров звал меня к себе, убеждая, что никто не вступится за меня. Он всегда смотрел на меня очень странно, даже до того случая… Трогал как-то… не так. Я не смогла бы тогда сказать, была слишком мала. Почти год я жила в страхе, а он всё не унимался. Но однажды он допустил оплошность, и другой слуга увидел меня с ним. Оправдаться этот гад не смог бы ничем: я была голой, он был голым и был во мне. – Глаза Карбиз сверкнули плотоядной яростью. – Слуга помчался к ваартану и доложил обо всём, перед тем заперев меня с поваром, подперев дверь поленьями для камина. Мой обидчик метался как дикий зверь, проклинал меня и бил, и на сей раз по лицу тоже. Да! Он во всём винил меня. Так он и бегал голым из угла в угол. Ваартан пришёл лично. – Карбиз испустила свистящий вздох. – Ваартан отложил расправу на утро. А утром… Сперва моего насильника выпороли, потом отрезали то, чем он терзал меня и прижгли рану головнёй. Он не умер, хоть и кричал так, что, наверное, слышно было за сотни шагов. Дальше ваартан приказал найти самого быстрого скакуна, а когда такой был найден, один воин вскочил в седло, взял в руки конец верёвки, которой были связаны руки повара… - Служанка запнулась, прикусила нижнюю губу. - Камни… Камни были в крови… Этого мой обидчик уже не пережил. Его тело сожгли, а прах развеяли по ветру.       - Ой, - только и сумела пискнуть Джита.       Карбиз хрипло рассмеялась.       - Вот так. Я терпеть не могу дождь.       Карбиз родилась в стране, в которой родиться девочкой означало полную горестей жизнь. У неё было три сестры: Нуардиз, Талаказ и Ийзанза, а также брат по имени Челебек. Брат был младшим из детей, но наследовал всё. И, самый младший, ходил перед сёстрами задирая нос. Его никогда не только не били – не ругали, и в глазах родителей он всегда оказывался прав. Нуардиз выдали замуж, как только ей минуло двенадцатилетние, за представительного торговца коврами, которому было тридцать четыре. Талаказ была немного кривовата в спине, и оттого никто не хотел брать её первой женой, и она стала пятой в возрасте тринадцати лет. Ийзанза же заблудилась, когда ей было пять. Её не стали искать, потому что слишком много дочерей плохо для семьи, да и лишний рот теперь не кормить. Мать напрасно валялась в ногах мужа, выдирала волосы и расцарапывала лицо, тот был непреклонен. И совет старейшин постановил, что маленькая Ийзанза не тот человек, ради которого можно рисковать жизнями крепких мужчин. Пока они найдут её в степях, кто-то ведь может и пострадать. Мать смирилась. Смирились сёстры. Остался равнодушным брат. Карбиз однажды рассказала и об этом.       Дождь стихал. Ваарта рискнула выглянуть из овилена и наткнулась на рослого воина из отряда каатзарана.       - Что случилось?       Мы втроём выглянули из-за её спины.       - Каатзаран приказал мне узнать, не нуждаетесь ли вы в чём.       - Я нуждаюсь в его обществе, - ответила Лиз’аира, вскинув подбородок. – Он мой муж.       Воин поклонился.       - Я передам. Но он сидит над телом Диир’уай’ерна. Это тоже долг, моя ваарта.       - Я понимаю. Ступай.       Воин поклонился ещё раз и ушёл.       Ваарта со вздохом откинулась на подушки.       Я залился краской до корней волос, подумав о том, что молодая плоть требует своего. В первую брачную ночь Мир’та’саан рассказывал новоявленной жене древнюю легенду, и они сидели одетыми на заправленной постели. Лиз’аира могла задирать нос, могла делать вид, что её радуют восхищённые взгляды мужчин, но Мир’та’саан волновал её, она хотела быть с ним. А он предпочитал коротать часы возле трупа.       Как бы оба пола не злились друг на друга, но мужчина хочет женщину, а женщина нуждается в мужчине, и на том стоит мир.       Мир’та’саан осмотрел мёртвого зверя, выбил ему клыки и вырвал когти, чтобы сделать из них ожерелье. Обычно так поступал тот, кто убил, но Мир’та’саан никому не позволил даже прикоснуться к твари, заявив, что наденет на себя её зубы и когти и не снимет, покуда не отыщет её наславшего. Зверя оставили там же, где он и Диир’уай’ерн нашли свой конец.       Диир’уай’ерн много лет назад поклялся всегда быть на стороне Мир’та’саана. Они родились в один год, росли вместе, вместе отправлялись в походы, проливали кровь. Я узнал, что Мир’та’саан называл своего товарища третьим братом. Он им очень дорожил… Винаийр придавали большое значение духовному родству.       Часто или не часто каатзаран поминал убитого им Сид’мер’тина? Это осталось никому неизвестным. А ведь Сид’мер’тин был ему родным братом. Однако Диир’уай’ерн не отвернулся от господина. Поэтому-то каатзаран и не мог отойти от его тела, даже ради молодой жены. Он пробудет с павшим другом до утра.       Дождь кончился и я, пользуясь тем, что ваарта, куда более заинтересованная разговорами со служанками, перестала обращать на меня внимание, выскользнул из овилена и с отчаянно бьющимся сердцем отправился к шатру Мир’та’саана. Возле шатра я увидел его коня. Злющий зверь фыркнул при виде меня и принялся рыть копытом землю. Ласково разговаривать с ним или предлагать лакомства было бесполезным занятием, но он был привязан к глубоко вбитому в землю колу. Оглянувшись по сторонам, я откинул тяжёлый полог и скользнул внутрь. Конь фыркнул мне в спину и затих.       Иирта сидела на наваленных в центре шатра шкурах, расчёсывая волосы. Она не заметила моего появления.       Она была одета так, как полагалось ко сну. И сейчас Иирта делила ложе с каатзараном...       Длинная белая рубаха сползла, обнажив молочно-белое плечо.       - Иирта…       Девушка вздрогнула и обернулась. Расчёска выпала.       - Линто?       Она вскочила и подошла ко мне.       - Я не мог не прийти, - при виде её взволнованного лица меня охватила робость. – Потому что я, ну потому что…       - Уходи… Мир’та’саан будет в ярости…       - Он не появится. Он бдит у тела Диир’уай’ерна.       Иирта выглянула из шатра.       - Как ты прокрался мимо его коня?       Я пожал плечами:       - Не знаю.       Она подошла и взяла меня за руки.       - Зачем ты тут? Мир’та’саан мало не убил тебя вечером. Не стоит попадаться ему на глаза.       Меня начало трясти.       - Я так редко могу говорить с тобой.       - И только из-за этого ты рискуешь? Мир’та’саан прикажет выпороть тебя, если застанет тебя со мной.       - Я принадлежу ваарте Лиз’аире, - возразил я. – Она не позволит.       Иирта отступила вглубь шатра, ведя меня за собой.       - Ваарта Лиз’аира младшая жена, а Мир’та’саан… Если он захочет наказать тебя, он это сделает.       Моё сердце глухо билось в груди. Я боялся, что оно попросту остановится. Иирта усадила меня рядом с собой на шкуры, и мы оказались настолько близко друг к другу, что касались плечами.       - Я не боюсь.       Губы девушки дрогнули:       - Дурак…       Я уже знал, что такое боль, и мне не хотелось испытывать её снова, но уйти от Иирты сейчас… Мучения тела могут быть страшны, но кто сказал, что мучения духа переносить легче? Каатзаран не придёт, не может прийти, это было бы слишком несправедливо. Не в эту ночь.       Я помялся, но всё же задал давно мучавший меня вопрос:       - Скажи, Мир’та’саан прикасается к тебе? Ты ведь беременна…       Иирта стиснула мои пальцы.       - Нет. Он только… Он часто гладит мои волосы, перебирает. Однажды он сказал, что ему нравится то, что они рыжие.       У меня отлегло от сердца.       - И всё?       - А почему это тебя волнует?       Я не знал, что ей ответить.       Иирта погладила меня по щеке.       - Я рада, что ты беспокоишься обо мне. Но прошу - уходи. Я не хочу, чтобы тебя наказали.       От неё пахло речными водорослями.       Поддавшись чувствам, я притянул Иирту к себе и крепко поцеловал в губы, и прежде чем она успела хоть что-то мне сказать, бросился вон из шатра.

***

      Я не спал до рассвета, и, вслушиваясь в шорох дождевых капель, думал о девушках, лежащих рядом. Харима, Джита, Карбиз... Почему они не были мне интересны? Конечно, я восхищался красотой Карбиз, но не более того. Я всматривался в смешливые, лукавые, миловидные лица и не чувствовал ни-че-го. Зато вспоминания о густых рыжих волосах Иирты и её веснушчатых щеках заставляли моё сердце пропускать удары. Мир’та’саан не ценил доставшееся ему сокровище, но я ему был не соперник. Пусть бы себе думал о рыжих кудрях другой и не трогал Иирту... Мне мучительно было видеть и представлять их друг с другом. И всё-таки я думал, думал, думал о каатзаране и его рабыне и оттого мне не спалось.       Бывало, что человеческие женщины рожали детей от мужчин-винаийр, но это не считалось хорошим. Винаийр не желали терпеть ублюдков, и чаще всего заставляли избавляться от плода. Но даже если ребёнок появлялся на свет, жизнь ему предстояла вовсе не радостная. Он рос, как трава, не нужный матери, презираемый отцом, если вообще его знал. Люди тоже не желали иметь с полукровками никаких дел. Легче было девочкам. Хотя как на это посмотреть! Отец-винаийр, едва взглянув на дочь, рождённую ему рабыней, бросал вскользь, что, мол, если девочка вырастет красивой, то вполне может стать чьей-то наложницей. Сыновья и вовсе не вызывали интереса. Владеть оружием полукровок не учили, ибо это занятие считалось благородным и оттого не им подходящим, основывать своё дело или хотя бы примыкать к ремесленным или торговым гильдиям им запрещалось, и их уделом становился тяжёлый и грязный труд.       Мир’та’саан запретил Иирте избавляться от плода, и это пугало. Зачем ему это? Ну зачем? А что, если ирта не выдержит родов?..       Из-за дождя мне и служанкам позволили провести ночь в шатре. Будь сухо - нам бы пришлось лежать на земле. Ваарта спала в овилене, охраняемая двумя воинами. Лагерь спал, и только негромкие голоса часовых время от времени нарушали тишину. Я посмотрел на восток. Сквозь тучи робко пробивалась полоска рассвета. Было мокро и холодно. Всю ночь в отдаленнии ворчал гром и сверкали молнии, теперь же гроза окончательно отдалилась. Я повернулся на другой бок и тут же уснул.