Кровь и ночь. История Линто

      Наш путь пролегал теперь по местам, вид которых порождал весьма крамольные мысли. Любой винаийр снёс бы мне за них голову. Наши мучители, мнящие себя чуть ли не богами, теряли величие. То там, то сям взгляд натыкался на торчащие из земли развалины зданий, овитые плющом и потрескавшиеся от времени, напоминавшие кривые зубы во рту старика. Безголовые статуи, статуи без рук, разломанный алтарь… Я знал, что на нём винаийр приносили людей в жертву ныне забытым богам, в том числе Эртцезии, создательнице мира.       Я вздрогнул. Там мать была вынуждена смотреть, как пронзают жертвенным ножом её дитя, и муж, как лишают жизни юную жену, которую он лишь вчера ввёл в свой дом. Там встречали смерть добытые в боях пленники. Мне стало холодно, и не потому, что никак не желало распогодиться и небо по-прежнему скрывалось за тучами. Я вообразил, что над этим местом вьются, жалуясь, сонмы душ. А потом страх оставил меня, и сердце пронзила жалость: разве могла моя беда сравнятся с тем, что происходило тут? Меня разлучили с близкими, но я был жив, и они тоже. А после жалости я почувствовал ненависть, стоило вспомнить беспомощные слёзы матери. Я к вам вернусь, обещаю. Только где бы взять сил? Я всего лишь мальчик… Суждено ли мне вырасти?.. Хотя бы?.. А там…       - Каатзаран что, хочет тут похоронить Диир’уай’ерна? – шёпотом спросила Джита. После бессонной ночи под глазами девчонки были круги. Она молилась.       - Не совсем, - ответила ваарта. Вот кто выспался прекрасно. – Тут сплошняком развалины. Дело ли хоронить столь прославленного воина? И тем более. Диир’уай’ерна поглотит огонь, а не земля.       Мне стало до того тошно, что хоть плачь. Да, винаийр предавали огню тела великих вождей и особо отличившихся воинов – и бросали в погребальный костёр тела пленников, рабов и рабынь. Если учесть, что каатзаран винил меня в смерти побратима, так как тут не думать о том, что от вмешательства ваарты не будет толку, если в жертву решат принести меня?       Я постарался высмотреть всполохи рыжих волос. Мне было бы стыдно взглянуть Иирте в глаза, но отчего бы не побуравить её спину тоскливым взглядом. Я очень надеялся, что мой поцелуй не стал для неё оскорблением. Иирте и так досталось от судьбы.       Мы миновали жуткие развалины и свернули в прозрачный сосновый лесок. Громко зацокали потревоженные белки, взлетая на вершины. Один из пяти воинов, выделенных в телохранители для Лиз’аиры, подъехал к ней и что-то сказал на ухо. Лицо ваарты покрылось красными пятнами.       - Что такое? Что? – взвилась неугомонная Джита.       - Помолчи, - осадила её ваарта. – Тебя не касается.       Что-то разозлило мою хозяйку.       Отряд остановился так споро, будто налетел на невидимую преграду. Лиз’аира высунулась из овилена, Джита прижалась к её ногам. Я, снова ехавший верхом, потрепал по шее встревоженно фыркающего коня.       - Дальше не поедем, - объявил воин, временно занявший место Диир’уай’ерна подле Мир’та’саана. – Каатзаран пойдёт с несколькими винаийр, прочие останутся ждать.       Я заметил, как ваарта стукнула кулаком по колену, и догадался, чем она была недовольна: на её супруга уже совершалось покушение, а он намеревается идти чуть ли не один!.. Неужели, подумал я, она и правда любила Мир’та’саана?.. Или досадовала, что он не последует её совету? И тут мне захотелось вместе с конём провалиться сквозь землю: к нам шла Иирта. Шла, низко опустив рыжую голову. Потом только я заметил Мир’та’саана и двоих воинов по бокам от него.       Лиз’аира чуть было не соскочила на землю, но сумела преодолеть себя.       - Чего желает мой супруг? – холодно осведомилась она.       Мир’та’саан, ни слова не говоря, забрался в овилен, будто был не каатзараном, а простолюдином, лезущим в чужой дом, и, прижав жену к груди, жадно поцеловал её в губы на глазах всего отряда. Лиз’аира попыталась его отстранить, но не тут-то было – руки у него были железные.       - Я всю ночь провёл у тела Диир’уай’ерна, и не мог уделить время супруге. Тебе, Лиз’аира! Но вот я рядом, - так сказал каатзаран, отпустив жену.       - Но ненадолго.       Голос ваарты по-прежнему был ледяным.       - Ненадолго, - согласился Мир’та’саан. – Ты видишь вот тех двух воинов? Они понесут Диир’уай’ерна до места его последнего обиталища. Тебя, как свою жену, я прошу пойти со мной. Ты мало знала моего советника, так хотя бы проводи его в последний путь.       Ваарта не выдержала:       - Нас и так пытались убить, - зашипела она. – Ты хочешь пойти в лес, и чтобы я пошла за тобой? Ну раз ты, каатзаран, велишь…       - Велю, - теперь в голосе Мир’та’саана была сталь.       Ваарта посмотрела сперва на пятерых телохранителей, потом на меня. В её взгляде вместо гнева была растерянность. Странно женщине-винаийр слушаться мужчину. Видно было – ваарта не такого хотела от замужества. Но коль назвался ягодой, трясись в корзине собирателя. Я понял – моя хозяйка покорится и ещё долго не захочет вступать в спор с грозным супругом. Преодолев гордость, она чуть отступила от него и склонила голову:       - Я пойду.       Мир’та’саан взял её за руки.       - И с нами пойдёт твой слуга.       Я окаменел от ужаса, услышав эти слова. Неужели… Меня всё же… Я в один миг навоображал таких ужасов, что чуть не обмочился, как тогда, когда увидел а’стейн. Позор и стыд, но я мал и слаб. И…       - Линто? – голос ваарты донёсся до моих ушей словно через стену. – Зачем брать его?       Каатзаран не ответил.       Впереди ехали верхом Мир’та’саан и Лиз’аира. Я и Иирта позади. Я не посмел перекинуться с девушкой и парой слов, только то и дело смотрел на неё, чувствуя тоску, злость на себя и страх. Воины, также молчавшие, несли носилки с телом Диир’уай’ерна.       Лес вокруг жил своей деловитой, важной жизнью, более не обращая внимания на пришельцев. Верхушки вековых сосен качались на ветру. Солнце по-прежнему не показывалось.       Каатзаран всё же совсем не отмахнулся от безопасности. Пятеро телохранителей ваарты растворились в лесной полутьме. Я не видел и не слышал их, но они были рядом.       Тропа, как раз, чтобы поместится двоим бок о бок, вилась между стволов. Было видно, что ею давно никто не пользовался – ноги лошадей утопали в густой траве. Конь подо мной то и дело встревоженно фыркал, хотя наши сторожа не показывались, и в свежем утреннем лесу царил покой, нарушаемый только птичьими трелями. Я смотрел на широкую спину каатзарана и длинные чёрные волосы, распущенные в знак скорби, и думал о том, что, сложись моя судьба по-иному, я бы с радостью пошёл за таким вождём: мы путешествовали всего ничего, но было понятно, что Мир’та’саан не возносит голову перед простыми воинами, так же, как и они, снося тяготы и помогая в повседневных делах. Мне ещё поведают, как Мир’та’саан вёл свой отряд по пустынным и бескрайним степям, так же, как все, страдая от жажды; как конь, бывший у него тогда, погиб, и будущий каатзаран отказался взять коня, предложенного одним из воинов, и шёл пешком. Он, подобно своему отцу, много времени провёл в походах, и, как отец, был предан тем, с кем проливал кровь, и они любили его за это. И были готовы идти на смерть. Они простили Мир’та’саану и братоубийство, и а’стейн’р…       Лес постепенно редел. Сосны сменились берёзами и осинами, а длинная трава, путающаяся под ногами лошадей, душистыми земляничными полянками с редкими звёздочками белых цветов. Иирта оживилась.       - Смотри, - шепнула она мне. Это было первое слово, протянувшееся между нами.       Сперва я поморщился, взглянув в направлении, в котором она указывала: ещё одни развалины. Но присмотревшись, чуть не ахнул.       Зигзагообразная стена тянулась, самое меньшее, на сорок шагов. Выкрашенная в зелёный цвет (выложенная зелёным камнем?), она была почти не видна из-за листвы, если смотреть издалека. Вблизи же… Я рассмотрел высеченные в стене статуи: полуголая женщина, со звёздным венцом вокруг головы, тянула вверх руки, двое мужчин стояли подле неё на коленях, опираясь на мечи. Я присмотрелся к рукам женщины, и увидел в одной кинжал, а в другой чашу.       Телохранители Лиз’аиры вышли из леса и встали подле своей госпожи.       - Мы прибыли, - объявил Мир’та’саан.       Мой конь завертелся, захрипел. Я похлопал его по шее. Что-то пугало животное, но вот что?.. Прочие кони были спокойны.       Я огляделся. В отдалении малахитово темнели сосны, тут же весело трепетали на ветру берёзовые листья, а осиновые испуганно дрожали, ягодный дух щекотал ноздри. Пение птиц, гудение пчёл – вот и всё, что было слышно.       Иирта схватила меня повыше локтя.       - Странное место…       Я ощутил её боязнь и выпрямился в седле: вздумай кто её обидеть, сперва он должен будет миновать меня, и плевать, что я всего-навсего мальчишка.       - Не бойся.       - Я не боюсь. Просто… странно.       Если бы в нас сейчас полетели стрелы, я бы не удивился, если бы из леса с мечами наголо выскочило целое войско, я бы не удивился. Но мгновения шли, и ничего не случалось.       Мир’та’саан спешился и подошёл к зелёной стене. Прислонился к ней ухом. И приказал:       - Всем, кроме моей супруги, отвернуться.       Мы так и сделали.       Раздался скрип и тот звук, когда отходят друг от друга тяжёлые каменные плиты.       Лиз’аира сдержанно рассмеялась.       - Не думала, что окажусь в этом месте.       Обернулись мы тоже быстро.       Под ногами хрустели шишки: две ветвистые сосны тесно переплелись, будто в объятии, образуя арку. Внутри зелёных стен оказалось душно и сумрачно. Через маленькие узкие окошки, отчего-то незаметные с внешней стороны, робко проникал свет. Внутри, ровно в середине обширной площадки, выложенной красноватыми плитами, стояла статуя женщины. Как я предположил, это была та же, что и высеченная в стене. О, подумал я, вероятней всего это Эртцезия. У её ног на возвышении стояла каменная чаша. Женщина простирала над ней ладони, повёрнутые ладонями вниз.       Но мы миновали статую с чашей, и углубились дальше в источающий запах древности полумрак. Мы прошли через ещё один зал, в котором было столько всего интересного, что даже я почувствовал сильное желание изучить тут всё. А пока я вертел головой так, что заболела шея.       В середине третьего зала стоял каменный стол с углублением. Стол был покрыт чем-то чёрным. Я присмотрелся, и по телу пробежал холодок: кажется, то была копоть… Мы пришли. Трое из пяти телохранителей несли набранный в лесу хворост, а в зале у стен обнаружились лари с дровами.       Носилки с Диир’уай’ерном установили на стол. Мир’та’саан положил руку покойному на лоб и долго так стоял, закрыв глаза и опустив голову. Между смоляными бровями пролегла складка.       Я стоял, ни жив, ни мёртв, ожидая провозглашения приговора. Я был уверен, что каатзаран прикажет умертвить меня и сжечь вместе с Диир’уай’ерном. Я думал об Иирте, которой в её положении волноваться вовсе нельзя. Что с ней будет, если она увидит, увидит… Моя ваарта не смотрела на меня. Она смотрела на мужа. Тоска ли терзала её, жалость или злость мне понять было не дано.       - Ты был со мной с детства, - негромко произнёс каатзаран. – Ты играл со мной и моими братьями. Но братом назвался лишь мне одному. Ты выбрал меня средь всех – не я тебя, хоть я и был старшим сыном тоарзаран Мир’аур. Ты прошёл за мной сто дорог, подал тысячу мудрых советов. Лил кровь, как и я. Привозил рабов и богатства, как и я. Без ропота делил со мной даже самый страшный час. А теперь омерзительная тварь лишила тебя жизни, а я оказался рядом лишь в последний миг… Сейчас тебя провожаю я, Мир’та’саан диам* Мир’аур. Моя младшая супруга, Лиз’аира мабд** Лин’зера. Семь воинов и раб с рабыней. И раба, тебе, мой друг, пришлось защищать.       Я содрогнулся. Голос каатзарана прогремел над сводами зала. Полный злобы и презрения взор был устремлён на меня.       Пламя охватывает моё тело. Винаийр не сочли нужным убить меня перед тем, как отправить на костёр. Я лежу рядом с Диир’уай’ерном, связанный по рукам и ногам, и кричу от немыслимой боли. Кожа чернеет и лопается… Я ощущаю запах собственной горелой плоти…       Видение было таким явственным, что заболело всё тело. В глазах стало темно, и я чуть было не упал. А глаза Мир’та’саана полыхали, как мне показалось, зеленью.        - Мы же уже говорили об этом, - негромко произнесла ваарта.       Мир’та’саан ответил ей тяжёлым немигающим взглядом.       - И я внял. Поэтому твой слуга ещё жив. И сейчас не умрёт, хотя стоит почтить Диир’уай’ерна, как в древности – стоящих винаийр.       Ваарта низко опустила голову. И тут только я заметил, что она в совсем другом платье, куда более скромном, и волосы уложены по-другому.       Мир’та’саан обратился к безжизненному телу друга:       - Прощай.       В старину жили два друга. Один стал воином, а другой жрецом в храме Эртцезии. И, когда первый погиб в бою, второй провёл погребальный обряд. И сам умертвил пятерых рабынь и пятерых рабов, коня почившего и ястреба, с которым тот охотился. А подле стояла жена и трое детей. И у жреца нашлись слова утешения только для испуганного коня. Жене жрец сказал, что она взяла в мужья отважного воителя и может гордиться тем, что тот погиб со славой. Сыновьям сказал, что они могут повторить путь отца, воодушевлённые его жизнью и наученные смертью, а справным воинам не к лицу лить слёзы и долго тосковать. А дочери жрец сказал, что однажды она найдёт себе супруга, который также может оказаться воином и погибнуть, так пусть, мол, она научится переносить потерю на примере отца. Но дочь спросила:       - А если в мужья я выберу не воина?       И жрец удивился:       - А кто ещё достоин почёта, величественных женщин и любви?       Выше воителей были только жрецы…       Вспыхнуло пламя, и я отшатнулся, потому что боялся огня. И в этот день больше, чем когда-либо. Воины опустились на колени, а катзараан с супругой взялись за руки, встав лицом к погребальному костру. Каатзаран негромко запел, а Лиз’аира чуть погодя подхватила, и два голоса сплелись в одно, как и их пальцы. Как и их тела этой ночью, потому что винаийр считали, что после торжества смерти нужно восславить жизнь, и потому они пели после похорон, веселились и радовались объятиями друг друга. Но сейчас песня была тихой и печальной.       Диир’уай’ерн мало обращал на меня внимания; я не слышал от него ругательств и угроз. Но он был другом Мир’та’саана…       Я потихоньку вернулся во второй зал, всё равно никому до меня не было никакого дела. Там по-прежнему царило запустение. Ногам стало холодно – где-то пробирались сквозняки. Я опустился на корточки и из груды хлама достал позолоченный кубок, украшенный камнями кровавого цвета, и чуть было не вскрикнул, потому что из него мне на руку выполз паук. Ну пауков-то я не боялся. Стряхнув его, я положил кубок на место, постаравшись, чтобы он не звякнул о каменные плиты. Облегчение, испытанное мной тогда, когда я понял, что меня не собираются убивать, не поддавалось описанию. Сейчас же я, презрев всякие ужасы, а заодно и назло господам, поддался мальчишескому порыву исследовать всё неизвестное.       Сколько же лет тут не было ни души? Несколько десятков? Сто? Больше?..       Мир’та’саан и моя ваарта пели.       Я не знал никаких легенд о проклятиях, лежащих на древних сокровищницах, и без страха изучал всё, что попадалось под руку. Я нашёл даже несколько свитков, каким-то чудом прекрасно сохранившихся. Совсем, совсем старых – уже очень давно печатали книги.       Ни читать, ни писать я не умел.       Я застыл с одним из свитков в руках. И чего я хочу? Вернуться к родителям? Мести за обиды? Но как – если я даже такого простого не постиг?! Я работал в деревне и носился с соседскими детьми, прислуживал ваарте, думал, как бы поставить на место Зиракку, и какой в этом толк?       Таких людей, как я, не учили грамоте. Я, как и многие другие принадлежал кому-то, не себе. Ваартан Лир’ман’тавар жестоко пресекал попытки своих рабы научиться грамоте. Однажды отец сказал мне, что ваартан поступает так потому что боится, что умный слуга наворотит дел. Глупцами легче управлять, говорил отец. А грамотный может мечтать, и уж куда способны завести мечты… И винаийр боялись образовывать свою собственность. Даже Зиракка, гордая, красивая и желанная мужчинами Зиракка не могла даже нацарапать своё имя. Писать в доме ваартана могли немногие слуги, лишь те, что выше по положению, чтобы было удобно вести хозяйство.       Бросив свиток к остальным, я поклялся, что попрошу ваарту учить меня. И пусть прикажет высечь, если эта просьба покажется ей крамольной.       Упавший свиток подвинул несколько других, и что-то блеснуло. Я порылся в пыльных бумагах и извлёк кинжал в ножнах. На рукояти переливались вживлённые в плоть дерева самоцветы. Во рту пересохло от волнения. Я сдвинул ножны и зажмурился – так вспыхнул клинок. Я вытащил кинжал полностью и понял, что на лезвии было что-то написано.       Я стоял, прижимая к груди свою находку, и понимал, что только что появилась ещё одна причина научиться читать.       Не то, чтобы я любил оружие, но этот кинжал покорил меня. Я не мог выпустить его из рук. Гладя и потирая лезвие, смотрел, как в самоцветах на его рукояти дробится на лучи свет.       Пение смолкло.       Я тревожно оглянулся, вернул кинжал в ножны и спрятал его в глубоком кармане штанов, уже зная, что не покажу находку ни ваарте, ни каатзарану, ни болтушкам-служанкам. Оружие рабам так же не полагалось.       Солнце уже почти скрылось за горизонтом, когда мы двинулись в обратный путь. Мир’та’саан заплёл волосы в две косы. Он угрюмо молчал, и Лиз’аира напрасно пыталась поговорить с ним.       Я проследил взглядом упорхнувшую в лес летучую мышь. Воздух полнился их писком, крылья то и дело задевали голову. Джита испугалась бы – её народ полагал, что летучие мыши служат посланниками злых духов, а прикосновение к ним отнимает разум. Я же мечтал поймать хоть одну и погладить.       Телохранители заняли своё место рядом с ваартой, а я старался держаться поближе к Иирте.       - Что там было?       - Сожгли тело.       Волосы девушки покрывали её спину подобно плащу. Они казались каштановыми в полутьме.       - Оставшиеся винаийр не обижали тебя?       - Нет, они разговаривали друг с другом. Им было не до меня. Но я слышала, о чём они говорили.       - Ну и?       - О каких-то убийцах, посылающих существ на подобии того, что убил Диир’уай’ерна. Видимо, она говорила слишком громко, и ваарта услышала:       - Ну и служанка у тебя, мой муж. Многое её интересует.       Каатзаран махнул рукой.       - Чтобы ты знала, дитя, эти «убийцы» посылают своих зверей, чтобы предупредить и напугать. А так… Ты даже не поймёшь, откуда пришла смерть. Но не волнуйся, тут не те, кто способен поддаться ужасу.       Мой конь вдруг отчаянно заржал.       - Что это с ним? – удивилась Иирта.       - Не знаю.. – сказал я. – Он такой с утра.       Пятёрка телохранителей окружила ваарту куда более плотным кольцом.       - Нам следует ехать быстрее, - произнёс каатзаран. – Многое может случиться в ночи.       Рабов и не защищали толком. Воины и каатзаран с Лиз’аирой были хоть в кольчугах, пусть и незаметных под одеждой. На мне были только штаны и рубаха, на Иирте тоже. Если бы не живот, она могла показаться юношей. Я подумал о найденном кинжале и вздохнул. Толку от него…       Нас снова окружали сосны вместо берёз и осин. Там, в чаще, мог прятаться кто угодно.       Что-то свистнуло, и лошадь Иирты отчаянно завизжала.       - Ах!       Это вскрикнула уже сама Иирта.       Мир’та’саан зычно выругался.       Всё-таки напали… Напали…       В нас со всех сторон полетели стрелы. Но Мир’та’саан взмахнул рукой… Они застыли, не долетев до цели. Все удивлённо вскричали. Мир’та’саан сделал резкое движение, и стрелы полетели обратно в лес. Раздались крики боли, и каатзаран приказал:       - Вперё-ёд!!!       И мы поскакали… Этот вечер я никогда не забуду. Ржала раненая в ухо лошадь Иирты. Ветер свистел нам в след, стрелы тоже.       Нападение неизвестных сорвалось, но какое дело?       - Не заметим, как умрём? – прокричал один из воинов. – Я вот заметил, что нас хотят убить!       - И не выйдет у них ничего! Не выйдет!       Но кое-кому всё же было суждено умереть. Одного из несших Дир’уай’ерна винаийр вынесло из седла. Оглянувшись, я успел увидеть, что он держится за торчавшее из горла древко. А потом моё плечо резанула боль. Я вскрикнул.       Перед глазами расплылись алые круги, и я приник к гриве коня.       - Линто! Линто!       В голосе Иирты был ужас.       Держаться, держаться… Я скрипел зубами. Впереди мелькнул просвет. Мы устремились туда. Уже виднелись лагерные костры.       Сбывался мой сон, только по-иному. Я умирал. Текли слёзы и капали на конскую шею. Так больно мне не было даже тогда, когда каатзаран ударил меня.       Но одно хорошо – в нас больше не стреляли.       На встречу нам поскакали всадники, громко и встревоженно крича.       - Линто!       Я смотрел в гриву и ни о чём не думал.       Чьи-то сильные руки сняли меня с седла.       - Мой слуга ранен. Помоги ему, ты можешь.       - Не умрёт. Царапина, а он раскис.       - Линто!       «Да ну вас», подумал я и потерял сознание.       Карбиз гладила меня по голове.       - Очнулся!       Руку стягивала повязка. Я скосил глаза и понял, что лежу в овилене.       - Убийцы… - пробормотал я.       - Уже исчезли, - злобный голос принадлежал ваарте. – Стреляли в нас, как трусы, и так и не напали в открытую.       Немного кружилась голова, болело плечо, и только. Однако я не решился приподниматься, тем более лежать на мягких коленях Карбиз оказалось весьма приятным.       - Второе предупреждение… Второе. Весело будет нам по прибытию в столицу, нечего сказать.       То, что натворил там каатзаран, кому-то пришлось не по вкусу.