Кровь и ночь. История Линто

      Во всём своём великолепии взошедшее солнце осветило поросшие нежно-зелёной травой холмы. Меж ними вилась просторная дорога, уходящая прямо за горизонт. Леса остались позади, а с ними таящаяся там опасность. Почему-то даже мне казалось, что напавшие на нас там не последуют за нами по открытой местности. Ваарта отзывалась об оставшихся позади врагах и вовсе в таких выражениях, что… В общем, особы её положения редко произносят такие слова.       Мир’та’саан провёл с ней ночь, но оставил рано утром, и ваарта была в самом скверном расположении духа.       Я крепче прижимал к телу покалеченную руку. От резких толчков, когда колесо овилена задевало камень, от пальцев до плеча растекалась боль, и тогда я стискивал зубы, чтобы не заорать. Каатзаран пригласил супругу в свой шатёр, и, за неимением лучшего, послал спать в овилен Иирту. Ко мне, можно сказать. Оттого-то я плохо спал и в эту ночь – девчонки легли вповалку в противоположном конце, но Иирта оказалась ближе всех, и я то и дело открывал глаза, чтобы на неё посмотреть. Она же избегала моего взгляда, что весьма уязвило меня. Но для Иирты у меня не нашлось бы ни слова упрёка. Я сам наделал дел.       Теперь ваарта вернулась, и Иирте пришлось идти обратно к каатзарану. И вот тут-то она сама посмотрела на меня. В её взгляде были и беспомощность, и страх.       Зачем мне понадобилось её целовать?..       А позади угрюмой стеной темнел лес. Я оглянулся в последний раз. От края до края тянулись ввысь исполинские деревья. Ваарта рассказывала, что, хоть и редко, можно встретить в этом лесу сосны особой породы. Бросая обширные тени на всё живое, они стояли отдельно от прочих, а их стволы – не хватит и десяти человек или винаийр, чтобы обхватить. Кора этих сосен целебна, из неё делают отвары для лечения дёсен и промывания ран, для исцеления язв с ожогами и даже больного после обильной еды живота. Лиз’аира хотела послать одну из служанок за дивной корой – лечить мою рану, да не позволил каатзаран. Надо сказать, был прав, потому что незачем останавливаться, подвергая себя риску.       В траве, покрывающей невысокие, гладкие холмы, вспыхивали белые, золотистые, ярко-синие звёздочки цветов.       - Жароцветник, - вполголоса поясняла Джита, указывая то на одни, то на другие. – У нас он называется иллиет, «цветок огня». (- А у нас каракаш, - встряла Карбиз.) А этот голубой – пятилистник, он, простите, мужскую силу увеличивает.       Всегда сонная Харима открыла глаза и рассмеялась:       - Учти, Линто.       - Да ну вас…       Я подавил стон и отвернулся от девчонок.       Ваарта читала. Средь прочего её скарба нашлось с десяток книг. Смотря на госпожу, с самого рассвета не расстающуюся с книгой, я обдумывал свою просьбу научить меня читать и писать. Много для неё нужно смелости! Что сделает ваарта, услышав от слуги такое? Сама ли прикажет выпороть меня или побежит советоваться с мужем?..       Найденный кинжал оттягивал карман штанов, как и мою душу. Тогда, когда я перебирал овеществлённую древность, в сердце не было ничего, кроме приятного волнения. Я не думал о расплате за дерзость, поймай меня кто с руками по локоть в хоть и забытых, но всё же святынях, не боялся, что три шкуры спустят, узнав, что я, слуга, взял в руки оружие. Сейчас же, при свете дня, нахлынули страхи. Не трудно в легкомысленной ночи смеяться над важным для господ, находясь от них в каком-никаком, но отдалении, теперь же… На меня мало кто смотрел, но мне казалось, что всякий знал о моём проступке. И не выкинешь кинжал на землю, избавляясь. Найдутся глаза, что заметят.       Мама плакала, кусала губы, смотря, как я беру ваарту Лиз’аиру за руку. Она плакала и тогда, когда молодая госпожа произносила Слова, навеки связывающие нас воедино. Отец не плакал, конечно, как и братья, но у них были такие лица… Не с кинжалом бы вернуться к ним, а с мечом у пояса, да не один, а с войском, чтобы забрать всех, кого сможем, да увести… Куда?.. Куда ты собрался, Линто?       Сперва обучись грамоте.       - У меня есть старшая сестра по имени Нуардиз, - прервал мои мысли голос Карбиз. – Сейчас она много лет как жена, и, должно быть, мать, но я помню её юной девушкой, младше, чем сейчас я. Когда выдавалось свободное время, мы бродили по степи и собирали цветы. Они у нас дома не такие, как тут – они маленькие и почти незаметные в траве. Чтобы найти иные из них, я и сестра ползали на коленях. Но зато эти цветы очень пахучи и красивы и долго остаются свежими.       Ваарта отложила книгу.       - Наверное, и каракаш там мельче, чем тут?       - Нет. Они одинаковы. Этот цветок неприхотлив и везде может расти. Там, где я родилась, значительно суше, но каракаш так же заметен. Но мы не собираем его – это священный цветок для нашего народа.       Харима снова оживилась:       - А почему?        Кабриз поджала под себя ноги, села на пятки. Она долго могла находиться в таком положении.       - По преданию, первые люди, первая пара, мужчина и женщина как-то заблудились в бескрайних просторах степей. Весь мир им был в новинку. Они никак не могли найти свой дом, и вот, когда жена без сил упала на землю, муж обратился с мольбой к небесам. И так горяча была молитва жаждущего спасения, что хлынул дождь, избавляющий от зноя, а когда кончился, то на напоенной земле смогли прорасти цветы – жёлто-оранжевые и пахучие. И из этих цветов получилась дорога. Муж и жена пошли по ней и так нашли свой дом, и больше уже не терялись. А чудесный цветок назвали каракаш – что означает «принесённый небесной водой».       - Вот ты говоришь, первая пара, а почему теперь у вас мужчина может взять хоть сколько пожелает жён? – спросила ваарта.       Кабриз пожала плечами.       - У нас в степях ценится тот, у кого больше всего богатств. С ним считаются друзья и уважают враги. И чем больше у мужчины детей, тем больше почтения он вызывает. Разумеется, и одна женщина может много детей выносить, но каково будет после этого её здоровье?.. Женщина должна работать: готовить пищу, шить, обрабатывать шкуры, стричь овец и прясть из их шерсти, готовить хмельной напиток из молока, ходить за водой и много чего ещё. И должна рожать наследников. И для этого идти на супружеское ложе с готовностью и счастьем. А сможет ли, если слишком устанет за день? И поэтому мужчина, желающий крепкое хозяйство и большое потомство вводит в свой дом как можно больше жён. Но не все могут это позволить, некоторым приходится довольствоваться одной. Некоторые и одну не могут потянуть, и такой судьбы своему сыну не пожелает никто.       Опять встряла Харима:       - А знаете, что я думаю? Что если у мужчины крепкое хозяйство, то большое потомство хоть как можно ожидать.       И до того лукаво подмигнула, что все тотчас поняли, ЧТО она имеет ввиду. Рассмеялась даже ваарта. Даже я, позабыв о боли в руке.       С вершины одного из самых больших холмов открывался поистине величественный вид: не видимая с низин река раскрывалась во всей красоте. Можно было разглядеть золотой блеск солнца и белые шапочки на волнах, порождённых тёплым южным ветром. Этот день, не в пример предыдущему, выдался ясным и жарким. Луга, щедро вспаиваемые разливающимися по весне водами, кишели жизнью. Прищурив глаза, я увидел длинноногую цаплю, летящую вдоль реки. Кое-где виднелись тёмные островки камыша – берег оказался болотистым. С какого-то болотца и летела красавица-цапля. Я представил стайки диких уток, лягушек, с громким всплеском исчезающих под водой и тучи мошкары, которой всегда полон воздух около водоёмов. И мягкую, пружинистую почву, постепенно переходившую в трясину. Не очень-то поплаваешь, как у того берега, у которого мы останавливались в прошлый раз.       Ваарта, сидевшая повыше нас, своих слуг, отложила книгу и сказала:       - А это ещё кто?..       Мы в очередной раз остановились. Телохранители окружили овилен… Я поднялся, поравнявшись с ваартой, и тоже увидел.       То, что шедшие нам навстречу были людьми, я понял сразу. Все винаийр, как один, высокие, с красивыми, «породистыми» лицами и длинноволосые. Повстречавшиеся нам особой красотой лиц не отличались и были весьма невысоки. Только пять или шесть из них сидели верхом. Вероятно, главные. Мужчины, женщины, дети… в том числе совсем грудные. Беглецы? Но откуда бы?..       Никого не обрадовала очередная остановка. То, что она произошла из-за людей, и вовсе привело винаийр в смятение и гнев.       Всякий мучитель боится остаться с угнетаемым один на один. Люди трепетали перед винаийр, но, если уж удалось одному отбиться от общности… За его жизнь не дали бы и гроша. Сколько винаийр сгинуло, пытаясь в одиночку пробраться по людским землям, никто не взялся бы считать. Прознавали, кто таков, и без преувеличения рвали в клочья. Концы редко удавалось найти, так что где уж тут - покарать виноватых.       Отряду Мир’та’саана бояться нечего – благо почти все воины. Но и радости никакой встреча с двумя десятками людей доставить не могла.       Людям не дадут спокойно пройти мимо, это понял бы и распоследний дурак. Но, к моему счастью, и убивать их ПОКА не собирались. А там как пойдёт…       Лиз’аира взяла меня с собой не иначе как затем, чтобы позлить мужа. Каатзаран ничего не сказал, лишь весьма свирепо взглянул в её сторону. По нему нельзя было сказать, кто он такой. Простая одежда и сапоги, загорелое и покрытое дорожной пылью лицо и длинные волосы, что до сих пор не были заплетены. Каатзаран просто перетянул их шнуром у затылка. Лиз’аира же вновь надела своё самое лучшее (и самое открытое) платье.       Винаийр, занявшего подле каатзарана место Диир’уай’ерна, звали Рэй’лит’мир. Он-то и спросил у вожака людей, кто они таковы и куда направляются. Вожаком был немолодой мужчина лет пятидесяти или пятидесяти пяти, маленького роста и с солидным животом. Да ещё и лысый, как коленка. И Лиз’аира, и Мир’та’саан, и Рэй’лит’мир смотрели на него, как на ошмёток грязи, прилипшей к нарядным сапогам. А он увидел меня, признал человека, и старался смотреть в мою сторону, видимо, находя какое-то утешение.       - Меня звать Лихташ, сын Мирада. Я, вот, остатки своей деревни веду на поиск лучшей доли.       - Остатки своей деревни? – переспросил Рэй’лит’мир. – Как это понимать?       Лихташ поклонился до земли.       - Мы принадлежали ваарте Туай’зин, - я увидел, как сжал кулаки Мир’та’саан при звуках этого имени. – Она и нынешний градоначальник люто не любили друг друга. Сейчас он, ваартан наш Кей’рит’суван, погиб, убили его. Когда новый правитель явился в столицу и нашёл там противящихся его воле…       Несчастный Лихташ не знал, КТО перед ним. Знал бы, валялся бы в пыли.       - И?..       - Когда правитель покинул столицу, вести город вызвался ваартан Сан’тоор’нил, близкий друг покойного Кей’рит’сувана.       Каатзаран стал поистине страшен. Он подозвал нового советника, что-то спросил. После этого Рэй’лит’мир шагнул к вожаку людей:       - Как так вышло? Насколько нам известно, каатзаран отдал город под начало ваарте Хуан’фер, своей верной стороннице, дал ей своих воинов, вдобавок к её собственным, дабы они навели порядок.       Лихташ затрепетал. Ничего удивительного, если он полностью разуверился в хорошем исходе встречи с винаийр. Боялся смерти? Ну, как говорится, у винаийр не застрянет. Глаза на заросшем щетиной, некрасивом лице забегали. Казалось, он вот-вот рухнет на колени.       - Сан’тоор’нил не смирился со смертью Кей’рит’сувана, - еле выговорил Лихташ. – Уж не знаю, что у них там вышло, но вспыхнуло новое восстание. Столица разделилась на два лагеря. Наша ваарта была на стороне нового правителя… Она объединилась с ваартой Хуан’фер и выступила против Сан’тоор’нила… Проиграли они! В нашу деревню ворвался до зубов вооружённый отряд… Мы сразу поняли, что ваарте Туай’зин пришёл конец… Я жену потерял, сына, дочь… Многих убили. Вот, перед вами все, кто сумел уцелеть.       И стало понятно, отчего среди ведомых Лихташем столь много покалеченных. Некоторых несли на руках. Вот почему на их лицах была печать безнадёжности и страха. Не сбылась надежда ваартана Лир’ман’та-вара – путь наш не вышел благостным. И впереди ждали не покой и нега в покорной каатзарану столице, а…       - А прочие деревни, принадлежащие ваарте Туай’зин?       - Мы не знаем… Своя беда, не до чужой…       - И куда вы держите путь?       В глазах Лихташа я видел одну лишь пустоту.       - Не знаем теперь… Куда ноги заведут.       Мир’та’саан опять подозвал Рэй’лит’мира… На сей раз они говорили очень долго.       - А знаешь ли ты, человек, что говорят о новом правителе?       - Откуда бы! Знаю только, что одни за него, а другие против. Мы же не смыслим ничего…       Мир’та’саан беседовал с Лихташем через Рэй’лит’мира, потому что не дело каатзарану опускаться до разговора с человеком. Я вот был ему не чужим – я слуга его жены. Со мной он разговаривал напрямую. С деревенским старостой же брезговал. Да и кого он видел? Едва ли не насмерть перепуганного человечишку. Мир’та’саан мужчина, воин, презирающий всякую слабость.       Но, видно, дело было особенное. И Мир’та’саан, прожигая Лихташа неприязненным взглядом, сказал:       - Ты, человек, видишь перед собой каатзарана Мир’та’саана, сына тоарзаран Мир’аур. Я – новый правитель. И я направляюсь в свою столицу.       Глаза Лихташа округлились на побледневшем от ужаса лице. Он взвыл, и рухнул на землю, простирая к каатзарану руки. За ним последовали многие из тех, кого он вёл… Почувствовав трепет старших, заплакали дети, цепляясь за юбки матерей. Лиз’аира насмешливо фыркнула.       - Прекратить.       Звучный голос Рэй’лит’мира без труда перекрыл гомон.       - Идите куда хотите. Но не советуем отправляться далеко. Наш каатзаран прибудет, и кое-кто задумается, стоило ли бунтовать. Ещё придётся вам восстанавливать свою деревню!..       Лихташ открыл рот и тут же закрыл, давя какие-то слова. Что он хотел было сказать? На его осунувшемся некрасивом лице радости не прибавилось, взгляд принадлежал человеку, ушедшему в себя глубоко, не вытащить. Лиз’аира встала по левую руку от Мир’та’саана, прижалась к нему. Воины окружили своего предводителя, Рэй’лит’мир подошёл ещё ближе… И все вместе - как скала, которую не объехать и тем более не порушить.       Мир’та’саан во второй раз презрел гордость и обратился к Лихташу:       - Слышал ли ты о ваарте Энир’рат?       Лихташ поклонился:       - Нет… Никто не говорил о ней. О её судьбе…       И зажмурился, будто ждал, что снесут голову.       - Уходите, - холодно бросил Мир’та’саан.       Люди не кинули на винаийр ни единого недоброго взгляда. Неслыханное горе отравило всех, они еле ноги передвигали. Некоторые, напротив, благодарили, кланяясь до земли. Больше за то, что их не стали добивать… Так мне почудилось. Мир’та’саан посоветовался с Рэй’лит’миром, с женой, и отправил трёх воинов тайно проследить за людьми, не умышляют ли чего, не последуют ли за отрядом.       - Какие они жалкие, - поморщилась ваарта. – Не смогли отстоять деревню и сбежали.       Я, само собой, промолчал, а каатзаран заметил:       - Люди мало что могут нам противопоставить. Среди них редко объявляются достойные враги.       Меня со служанками выгнали из овилена – каатзаран пожелал быть подле супруги.       - Встречал ли ты таких? – поинтересовалась моя ваарта.       Я редко видел улыбку Мир’та’саана. Но он улыбнулся, когда Лиз’аира задала этот вопрос. Я не назвал бы его улыбку хорошей, а вот злорадной – да.       - Встречал. Одного хорошо помню. Мне в те дни было немногим больше двадцати лет. А этот человек, считавшийся у своего умелого воина, вызвал меня на поединок перед боем. Он и вправду недурно бился, но всё же победу одержал я. Я запомнил его потому, что он был громадного роста, больше меня, и носил длинные волосы. Ну и, конечно же, за умение сражаться.       Если каатзаран и испытывал горе, ярость и нетерпение, услышав рассказ о делах в столице, то умело прятал чувства. Только глаза были холодны и пусты. Горе – тоже слабость, а ему хватило и смерти Диир’уай’ерна. Но Лиз’аира после непродолжительного молчания затронула чувствительную струну:       - О том, что сказал этот Лихташ… Что мы будем делать? Ты?       Мир’та’саан стукнул себя по колену кулаком. Да. Он был в ярости.       - Сперва я хотел бы выяснить, что с Энир’рат. Этот червяк не ведает о её судьбе, хотя многие имена ему известны. А тех, кто пошёл наперекор моему слову… Ты наверняка слышала о ваарте Хуан’фер.       - Разумеется. Она женщина преклонных лет и большого ума. И воительница из неё превосходная. Жаль, если она мертва.       - Поэтому я и оставил столицу ей. Надо тебе знать, Лиз’аира, что она брала меня на руки, когда я был ребёнком. И какое-то время воспитывала меня. Отец полагался на неё во всём, а мать уважала. Хуан’фер долгое время была ей хорошей подругой.       Голос Мир’та’саана лился тихими струями, будто не было горестного прошлого и туманного будущего. В отрешённом взгляде было жуткое ничто, однако этот голос… Спокойный, хрипловатый и негромкий. Я почувствовал головокружение и крепче вцепился в повод. Конь подо мной тихонько заржал, почуяв моё нездоровье. Раненая рука болела, я берёг её, как мог, однако…. Голос Мир’та’саана, треск погребального костра, крики птиц над холмами…       - Линто, - Карбиз тронула мою ногу. – Что с тобой?       Я встрепенулся. Никому не нужен слабый слуга. Хорошо, если ваарта и каатзаран не заметили, что мне нехорошо. К тому же мне стало стыдно. Я сидел в седле, а девчонки шли пешком.       - … если они ещё не забыли древнюю честь, я вызову Сан’тоор’нила на поединок, и решится, кто из нас достоин вести народ.       - Он не сможет отказаться, - заявила ваарта. – Иначе никто не назовёт его достойным.       А лето цвело и пело. Я подумал о зиме с её морозами и вьюгами. Придёт она, и мне исполнится пятнадцать. Если выживу, если перетерплю всё, что подкинет судьба. Река весело блестела на солнце, ветер гнал лёгкую рябь. Я хотел бы забыть о каатзаране, об а’стейн’р, о ране, о Иирте, но ничто мне не даст забвения.       Иирта… Девушка, которую я в первый раз поцеловал. Которую я…       Неужто я начал бредить, подумал я тогда…       Я вернусь в родной дом, обниму мать, отца, братьев… А потом Иирта выглянет из-за моего плеча, улыбнётся смущённо и радостно… А мать прижмёт её к груди, как родную дочь, потому что любимый сын вернулся и привёл в дом невесту.       Но я обещал себе не искать спутницу жизни… Мечты останутся мечтами.       Но я вернусь, вернусь, вернусь… А потом все мы уйдём. Куда? А придумаем, куда. Лишь бы подальше от винаийр и а’стейн’р.

***

      Ночь прошла спокойно, но рано утром мы снова отправились в путь. Каатзаран торопился. Лиз’аира, умиротворённая на время, а оттого добродушная, проводила его без недовольства. Он снова ночевал с нею, а я и служанки в наспех поставленном шатре.       Когда я проснулся, то понял, что дело плохо. Рука противно ныла, а перед глазами плыло от жара. И зуб на зуб не попадал. Меня трясло в ознобе, но я решил не обращать внимания. Сущий дурак, но тогда я не желал показывать слабость. Смутно я помнил, что раз или два за ночь Карбиз вставала и подавала мне воды, а я, кажется, принимал её за Иирту. Уточнить у Карбиз мне не позволил стыд.       - Скажи им, что тебе плохо, скажи, - ныла над ухом Джита, а я только отмахивался.       Низко висели тучи, готовые пролиться дождём, словно бы не было солнечного и жаркого дня, и высоких небес без единого облачка. Грубый голос бывалого рубаки-Рэй’лит’мира звучал то тут, то там: новый советник каатзарана отдавал приказы и распоряжения. Я не хотел попадаться ему, - такому, - на глаза. Рэй’лит’мир был из-за чего-то сердит.       Прячась от сторонних глаз, я вытащил кинжал. Самоцветы на рукояти больше не блестели, отражая свет. И еле успел спрятать его, когда ко мне подошла Карбиз.       - Ты горишь, - сказала она, потрогав мой лоб.       Я отвёл её руку, хотя про себя застонал от удовольствия. У служанки были тонкие, лёгкие и прохладные пальцы.       - Глупый, - покачала головой она, но отошла.       Мы двинулись в путь после быстрого завтрака, когда на востоке только обозначилась светлая полоска. Радуясь, что пустили в овилен, я сел у ног ваарты. Она потрепала меня по волосам.       - Как твоя рана?       - Болит.       Ваарта нахмурилась, но более не произнесла ни слова.       А там, куда вела нас дорога, сплошной стеной висел стылый туман. Он заползал под одежду, оседал влагой на волосах. Мокрые травяные стебли клонились к земле, свинцовая поверхность реки едва колыхалась.       К середине дня распогодилось, и отряд оживился. Кое-где даже слышались шутки и смех.       Случилось, однако, вот что.       Троица, посланная Мир’та’сааном проследить за людьми, вернулась ещё поздним вечером, но утром их послали разведать, что впереди. Они вернулись нескоро, таща за собой женщину. Немолодую, принадлежащую человеческому роду, босую и в драном платье. Она пряталась в рощице.       Я с болью в сердце смотрел, как годящуюся мне в бабки женщину вели чуть ли не пинками, намотав на кулак седые растрёпанные волосы. Она плакала и умоляюще складывала ладони, однако винаийр были безжалостны. К счастью, выскочившая из овилена Лиз’аира остановила это безобразие.       На шум примчался Рэй’лит’мир.       - Кто такова?.. – процедил он сквозь зубы вопрос.       Женщина упала наземь.       - Смилуйтесь, ваартан!       Рэй’лит’мир поднял её одним рывком.       - Ты, случаем, не из той разорённой деревни?       Женщина взвыла в голос, и тут собравшаяся вокруг толпа расступилась, пропуская каатзарана.       Мир’та’саан подошёл к пленнице. Его лицо было бледнее мела.       - Китика? Ты?       Женщина каким-то чудом вырвалась их хватки советника и припала к его ногам.       - Это я. Я, Мир’саан.       Мало кто мог обратиться к каатзарану так! Только близкая родня, супруга или же… Эта Китика была человеком.       Рэй’лит’мир присвистнул.       - Кто это, мой ваартан?       - Тебе простительно не знать. Она ходила за мной, когда я был маленьким.       Няня. Вот оно что…       - Теперь она прислуживает моей жене, Энир’рат.       Собравшиеся ахнули.       Дело приобрело совсем уж скверный оборот.       - Что с моей женой?       Как ни старался Мир’та’саан быть равнодушным, всё же голос его чуть дрогнул.       - Они забрали её! – взвыла Китика. – Не знаю, куда! Прошу, Мир’саан, не гневайся на меня!..       Мир’та’саан стиснул её плечи.       - А как Рин’даан’хор и Хиймила?       Обессилев, женщина повисла на плече бывшего воспитанника.       - Что с твоим сыном, я не знаю... А Хиймила… Она была со мной… Пыталась защитить… И её… Её…       Мир’та’саан отбросил маску равнодушия. Его лицо исказила ярость, между густыми бровями пролегла складка. Дрожь пробежала по крепкому телу. Я ждал чего-то ужасного, мы все ждали. Но каатзаран только витиевато и грязно выругался.       Китика плакала.       - Моя Хиймила…       Её дочь, если я хоть что-то понимаю…       - Как ты сбежала?       - Не так… Меня выпустили… Сказали: встретишь своего господина, передай ему, что ему трудно придётся дома. А помрёшь, так небольшая беда…       - Пусть служанки поищут этой женщине новое платье и заплетут волосы. Накормите и напоите её. Ничем не обижать. Ты, Рэй’лит’мир, проследишь, чтобы мои распоряжения были исполнены.       Сказав это, каатзаран отвернулся от рыдающей старухи и в сопровождении Лиз’аиры пошёл обратно.       Было пусто. Холодно. Темно. И пусть, что солнце наконец-то выглянуло из-за туч.       Карбиз подала Китике чашу подогретого вина с травами:       - Выпей, нэглир*.       Та не глядя приняла чашу.       Маленькие полные ладони дрожали. Не верилось, что эти руки гладили свирепого воина по волосам, укачивали перед сном…       - Спасибо, - ломающимся голосом произнесла Китика, - вы добрые дети.       Мир’та’саан настоял, чтобы Лиз’аира дозволила его няне ехать в овилене, чем испортил жене настроение. Но она не стала долго спорить, подчинившись супругу и на этот раз. И старая Китика ехала с нами, а злая ваарта верхом, окружённая пятёркой телохранителей. Джита правила лошадьми, впряжёнными в овилен.       До конца пути оставалось всего несколько часов. А ехали мы опять лесом.