Кровь и ночь. История Линто

      - А на крыше его дома что на рассвете, что на закате играют солнечные лучи. Это красивое зрелище… - негромко рассказывала Китика.       Ведающая в травах Джита обработала её раны и синяки, и теперь пожилая женщина выглядела сносно. Она долгое время пряталась в лесу, боясь каждой тени, каждого шороха, и отощала, но, как и приказал каатзаран, её хорошо накормили. Вот только от горя никто бы не избавил. Китика то и дело сбивалась, голос срывался, а глаза становились незрячими.       Я долго думал, но всё же решился спросить у неё про Хиймилу, вдруг мне случится увидеть:       - Простите, но… Какая она была, ваша дочь?       Китика споткнулась на следующем слове и повернула ко мне осунувшееся лицо:       - Моя дочь?       - Скажите нам, какова она из себя? Может, мы разузнаем, что с нею. Как-нибудь… случайно.       Джита, Карбиз и Харима разом посмотрели на меня, как на дурака, и я почувствовал, как к щекам прилила кровь.       - У неё родимое пятно на правой скуле. Тёмные волосы… она заплетает их в две косы. А глаза – как два янтаря.       Китика всхлипнула.       Наверное, служанки правы, и я дурак. Ну чем я мог помочь несчастной женщине? Искать кинусь её дочь, оставив ваарту? По городу побегу, всех буду спрашивать? Так уж мне и позволили. Но меня тоже разлучили с семьёй. Я смотрел на женщину, нянчившую ненавистного мне Мир’та’саана: две седые косы, спускавшиеся на грудь, изрезанное морщинами лицо, сложенные на коленях большие кисти много работающей служанки и голубые, мутные от горя глаза. По всему выходило – она любит своего воспитанника, но заслужил ли он её любовь?..       И мне плевать, какой там у него дом, красивый или же не очень.

***

      По этому лесу Иирта бежала с другой рабыней, Адешей. Обособленно стоящие осиновые рощицы сменялись густым скоплением елей, а те стройными рядами сосен. Полная влаги почва была покрыта скопившейся за годы прелой листвой, и шляпки грибов, розовых и коричневатых, торчали из-под неё. Но сейчас никто не торопился собирать их – в отряде больше ни у кого не было дела ни до еды, ни до костра, ни до отдыха, все молчали, думая о том, что ждёт впереди. Накрапывал дождик, и, может, небо плакало по кому-то, кому не суждено долго прожить.       А лес постепенно редел. Ни елей, ни лиственных деревьев, одни только сосны, и вместо листьев под копытами лошадей шуршали шишки. Некстати вспомнилось, что я и братья любили бегать друг за другом и кидаться шишками, и тот, в кого попали, должен был стоять неподвижно, покуда не сосчитает до десяти.       Китика закрыла лицо руками:       - Мы близко, - простонала она. – Ну как мы туда попадём?..       В голосе женщины звучала горькая жалоба.       - Не плачь, нэглир, - Карбиз обняла её за плечи. Люди её народа высоко чтили пожилых, и Карбиз отнеслась к Китике как к родной бабушке.       - Она права. Как мы попадём? Наверняка же охраняют…       - Пусть господа решают, - как всегда ядовито отозвалась Джита.       - А то, что нас, слуг, могут убить, ничего?       Джита махнула рукой.       - Мы каждый день ходим по краю с такими-то хозяевами. Ты-то, Карбиз, находишь подход.       Карбиз вспыхнула:       - Это на что ты намекаешь?!       Они боялись. Я боялся. Мы и злились оттого.       - Тихо! – прикрикнула на нас ваарта. – Не ваших голов дело.       В какую-то из ночей мне приснился сон. Я лишь много позже узнал, что, столкнувшемуся с грозной силой, пришедшей из другого мира, суждено нести её частицу в себе, и эта частица порой будет давать о себе знать, причиняя мучения, нагоняя кошмарные сны и жутковатые видения. Эта сила коснулась чёрным крылом меня, и отныне я чувствовал жаркое дыхание бездны всякий раз, как наступала ночь. Ей вовсе не было никакого дела до моего существования – она просто прошла через меня, как через многих других. Так люди давят букашек, даже не догадываясь, что уносят маленькую жизнь - они не смотрят под ноги, чтобы увидеть её и сберечь. Всё происходит само по себе. И вот мне приснился сон: я видел Мир’та’саана в блеске славы, безжалостного и отчаянного воина, самоотверженного предводителя, его тёмные глаза пылают огнём, меч в руке обагрён кровью… И за его плечами стоит Она. Рыжие кудри и лукавый зелёный взгляд. Белая кожа и невесомая ткань платья, перехваченное в талии поясом из змеиной кожи. Изящная ладонь и стрелы зрачков в изумрудных омутах. Это во имя Неё Мир’та’саан убивал и завоёвывал, подавлял восстания и искоренял рискнувших замыслить измену. Во славу Её пели песни и вырывали из ножен мечи. Я видел Мир’та’саана, лежащего на обагрённом кровью ложе, и Она была рядом, и слёзы капали на раны. И каатзаран оставался жить, потому что Она хотела. Лилит, тионар Шеолума. Изумруды и шелестящий шёлк.       Я проснулся от сердечной боли, и долго не мог выровнять дыхание. На утро нам отправляться в путь. Я чувствовал – к смертям и горю.       Зарезанная рабыней дочь, покончившая с собой мать, разодранный зверем побратим и брат, убитый рукой брата – вот тебе сила и слава, Мир’та’саан. Жена и сын в плену озлобленных соперников – вот тебе власть.       Дорого же будет платить Мир’та’саан за свою любовь!

***

      Надо было успеть до того, как наступит ночь, и дневной жар сменится холодом, проникающим до самых костей. Козы не самые глупые животные, но детёныши всех видов наивны и беззащитны.       Тени легли на расстилающиеся до самого горизонта пески. Бывало, мать гадала по их расположению, и редко ошибалась, угадывая волю Льва Пустыни. С утра мать была задумчива и тиха. Она то и дело хваталась за длинные косы, обвитые кожаными ремешками, и тихо звенели маленькие колокольца. Дочь её, Адеша, целый день думала, что бы это значило, но забыла, обнаружив пропажу недавно родившегося козлёнка. Наверное, его унесли и разодрали на части песчаные собаки, но следовало проверить. Девочка не боялась собак – руку отяжеляла толстая палка. Адеша и не думала позвать какого-либо мальчишку, послать вместо себя на опасное дело. В ней бушевало упрямство. Неужели она не справится, потому что девчонка?       Смуглый лоб охватывала вышитая повязка. Из-под неё покатились капли пота, и девочка утёрла их ладонью. Рука была грязная, и на коже остались следы. Адеша не обратила внимания. Дни в пустыне жаркие, очень жаркие, но этот… Адеша вздохнула, вспомнив мать, оставшуюся в прохладном шатре. Но найдя себе дело, не следует отступать.       - Лев Пустыни, - прошептала девочка, - помоги мне, своей дочери. Святой Сын Отивара, обереги свою сестру… И не дай слугам Брата расправиться с козлёнком…       Метахару, злобного брата Отивары, защитника людей, никто из дараушей не называл по имени.       Вдали раздался вой, и Адеша содрогнулась. Становилось прохладно, а песчаные собаки набираются наглости, когда иссякает дневной жар.       - Адеша! Адеша!       Голос матери заставил девочку вздрогнуть ещё раз.       - Мама?       Адеша обернулась.       Глаза слезились, и стройная фигура поначалу показалась размытой. Холод, не имеющий ничего общего с наступающей ночью, ухватил когтистой лапой сердце и горло Адеши: мать шла босиком по всё ещё горячему песку, торопилась, вокруг ног обвивалось тёмное покрывало. И глаза. Первое, что девочка увидела, разглядев мать – глаза, горевшие страхом.       - Нет! – мать простёрла руку. – Не ходи, не ищи козлёнка!       - Но я не могу, - Адеша взмахнула руками и затрясла головой. Так её народ выражал высшую степень негодования. – Козлёнок маленький.       - Иди ко мне, Адеша-тадао, не могу тебя потерять!       Ведь мать провидица… Адеше стало страшно. А вой послышался опять, но на сей раз ближе.       - Песчаные собаки беспокоятся, - продолжала мать. – А тени этим вечером слишком темны, так что вернись.       У дараушей не принято спорить с родителями. Адеша подавила досаду и побежала к матери.       Стоило Адеше прикрыть глаза, как ей являлось одно и то же. Всегда одно и то же: высокий, могучего сложения воин шёл к ним по пескам, и солнце играло на обнажённом прямом клинке. Почти двадцать лет Найя-Нарад, мать Адеши, была жрицей Льва Пустыни. Пятнадцать исполнилось её единственному ребёнку, когда это случилось, и много времени утекло с тех пор, но Адеша не уставала проклинать воина с чёрными волосами, отнявшего у неё всё. Стоило Адеше остаться наедине со своими мыслями, как в мозгу воскресали голоса: яростные крики сражающихся мужчин, истошные вопли насилуемых женщин, плач осиротевших детей и тяжкие стоны немногих выживших, уводимых в плен.       Найя-Нарад гладила дочь по иссиня-чёрным волосам.       - Ты скоро перестанешь быть ребёнком, Адеша… Ты почти девушка, тебе пятнадцать лет. Я вижу, как на тебя смотрит Мернаид, он почти любит тебя.       - Ты жрица. Я твоя дочь… - пробормотала Адеша. – И стану жрицей.       Найя-Нарад тихо рассмеялась:       - И ты сможешь подарить мне внучку. Родить её от Мернаида. Он смелый юноша, благородный да и ума ему не занимать.       - Я знаю, мама, знаю.       Адеша уснула на тёплых родных коленях, а утром…       Мернаиду и правда, не занимать было отваги. Он погиб одним из первых.       Эти мужчины были высоки и белокожи, и клинки их были прямые, и пришли они не с миром. Вождя их звали Мир’та’саан – нет никого страшнее. Но она отомстила. О, как же она отомстила…       Альзивриатет удовлетворённо кивнула. Как же быстро забывается хорошее, вложенное в тебя Творцом в самом начале творения! Ей нравилось прошлое Адеши, потому что в нём была бездна ненависти и жажды мести. Альзивриатет утопала в них, чувствуя удовольствие.       Из-под плотно зажмуренных век Адеши катились крупные слёзы. Она не плакала уже давно, очень давно… Губы кривились, она кусала их до крови.       - Всё прошло, - склонившись к её уху, прошептала Альзивриатет. – Ты отомстила и теперь ты со мной.       Адеша судорожно вздохнула и открыла глаза, пылающие, чёрные, омытые влагой. Пушистые ресницы дрожали. Она была красива, дочь песчаного народа, и Альзивриатет любовалась ею.       - Мой бывший господин скоро вернётся в свой дом?..       Губы Альзивриатет тронула слабая улыбка.       - Скоро, хоть ему суждены испытания. Он нажил себе много врагов, Мир’та’саан, сын Мир’аур, и ему предстоит бороться с ними. Но не бойся, тебя он больше не тронет.       Взгляд Адеши стал неживым и страшным. Она повернулась к госпоже и прошипела:       - Вам он нравится, не так ли?       Дочь жрицы перешла через предел страха, и не собиралась отворачиваться, реши госпожа ударить её. А Адеша знала силу руки а’стейн’р.       - Не имеет значения, нравится он мне или нет. Он нужен нам.       Прозрачно-голубое небо, умытое дождями, смотрело на них. Адеша отреклась от скрывавшего её лицо покрывала. Адеша была дочерью жрицы, но и её не миновали запреты племени. Поэтому она закрывала лицо, цепляясь за остатки гордости, пока была наложницей брата Мир’та’саана, Сид’мер’тина, а став прислужницей Альзиариатет, перестала. Теперь её смуглое лицо ласкал летевший с гор прохладный ветерок. Адеша готова была смеяться и танцевать, но близость хозяйки раз за разом возвращала на землю. Узкая белая ладонь а’стейнар стискивала плечо.       - Он не сделает больше того, что положено. У леринар Лилит на него большие планы.

***

      Первым, кого мы заметили, оказался тот самый а’стейн, что расправился с насильниками Зиракки. Все сразу поняли, что что-то не так, когда увидели уродующие лес чёрные кляксы пожарищ, а уж когда стали попадаться жестоко изувеченные тела…       Одна створка тяжёлых даже на вид ворот лежала на земле, другая еле держалась, поскрипывая. Наверное, у меня вытянулось лицо. Джита и прочие служанки прижимались ко мне, как к единственному парню, что ли, Китика хваталась за щёки и сдавленно охала. Я видел Мир’та’саана. Спина у него была деревянная. Вот он пришпорил коня.       А’стейн Астоор улыбался, не сводя глаз с каатзарана. У его ног еле стоял на коленях светловолосый молодой винаийр, широкоплечий и, как мне показалось, высокий. Астоор намотал одну из его кос на кулак, и винаийр скалился от боли и унижения.       - Что такое? – прогремел голос Мир’та’саана. Наш вождь был зол, очень зол. – Как это понимать?!       - Ты прибыл, - голос а’стейна, наоборот, оказался тихим и мягким. – Но подзадержался.       - Я спросил – как это понимать.       И прозвучало это так, что мне захотелось спрятаться за спинами девчонок…       А’стейн дёрнул за волосы своего пленника.       - Я помог тебе отстоять твой дом, разве не видно? А там, - а’стейн махнул рукой в сторону города, - порядок наведёшь сам.       Астоор выглядел так, будто имел полное право тут распоряжаться, я представлял, как бесился Мир’та’саан. Но каатзаран справился с собой, потому что мало достоинства в том, чтобы яриться на весь свет и ругаться.       - Как я понимаю, то, что ты держишь…       - Да, это Сан’тоор’нил, тот самый.       Пленник завозился.       - Посторонись, - велел Мир’та’саан Астоору. – Дай нам дорогу, будь уж добр.       И стало ясно, что никому не придётся искать Хиймилу. Между двух врытых столбов висело обезглавленное женское тело, не прикрытое даже и поясом. Вороны сидели на плечах, клюя жуткую рану, вились вокруг, оглушительно каркая. Я пошатнулся и упал бы, не поддержи меня Карбиз. Я будто бы оказался где-то далеко отсюда, когда до ушей долетел отчаянный крик. Китика вылетела из овилена и понеслась к столбам.       Кто знает, как она поняла, что это её дочь?.. Я ухватился за руку Карбиз, не зная, радоваться мне или нет, что я не лишился чувств. Понятно, как было дело: Хиймилу подвесили ещё живой, и каждый, кто хотел, мог пользоваться ею, а когда наскучила, снесли голову. Внутренние стороны бёдер пятнали потёки высохшей крови, груди изрезаны. Я перевесился через бортик овилена, и меня вырвало.       Китика обнимала голые ноги дочери и выла, не обращая внимания на густой трупный дух.       - Я ничего тут не трогал, - сказал Астоор. – И не подумайте, с этой девушкой расправился не я.       Он не испытывал ни страха, ни отвращения. Его не смущал плач Китики.       Мир’та’саан подошёл к столбам, обнажил меч.       - Плащ кто-нибудь дайте.       Рэй’лит’мир поспешил подать свой. Мир’та’саан срезал верёвки, и труп грузно осел ему на руки. Каатзаран бестрепетно завернул то, что осталось от Хиймилы, в плащ и осторожно положил на землю. Китика припала к свёртку и стала как не живая.       Мир’та’саану тут же стало не до служанок, беспамятной и мёртвой.       - Моя жена? Сын?       - Не знаю, - сказал Астоор. – Я не застал их здесь. Должно быть, их взяли в заложники люди… ох, то есть, винаийр Сан’тоор’нила.       Я осмелился подойти ближе, благо, всем было не до меня, и увидел, что Сан’тоор’нил готов потерять сознание. По израненному телу пробегала дрожь. Но он смотрел каатзарану прямо в глаза и силился улыбаться. В уголках губ пузырилась кровь. Если бы Мир’та’саан так смотрел на меня, как на него, я бы умер тут же, настолько бы испугался.       - Чего глазеешь? – огрызнулся Сан’тоор’нил. – Стыдиться нужно тебе, а не мне. Не я хочу отдать свой народ… каким-то там…       Каатзаран не стал его бить.       - Есть ещё пленники?       Астоор оскалился.       - Десяток найдётся. Этого – убить?       - Нет. Устройте его в лучших покоях, позаботьтесь о его ранах, накормите, если попросит. И приставьте охрану к дверям с той и с другой стороны, чтобы не сбежал. Когда он окрепнет, я с ним… потолкую.       Сан’тоор’нил расхохотался.       - А ты всё такой же… каатзаран.       Я понял. Сан’тоор’нил был не человеческой девкой, пойманной за волосы, не беглым деревенщиной – а равным, и Мир’та’саан не желал убивать связанного. Он вызовет Сан’тоор’нила на поединок, как и собирался.       - А остальных?       Каатзаран стиснул кулаки:       - Пытать. Пока не скажут, где мои первая жена и сын.

***

      С верхней площадки открывался прекрасный вид на темнеющие горы и огни раскинувшегося в их преддверии города. Было тихо. Я знал – врагов Мир’та’саана уже давно пытали по его приказу, но крики до меня не доносились, я специально ушёл куда подальше.       Дом каатзарана сиял как новенький – это постарался Астоор, и будто бы не было разрушений и трупов. Подо мной была дубовая скамья, украшенная резными узорами. Винаийр не позволяли нам, людям, рубить для своих нужд дубы – деревья, которые по старой вере Эртцезия создала первыми, как только закончила творить воду и земную твердь. В старину из дуба воздвигали храмы в её честь. Я же примостил свой зад на скамью из священного дерева, пока никто не видит. Мелко, но что поделаешь.       Я ушёл от молодых служанок и Китики, впавшей в горячку. Горе подкосило пожилую женщину, уже все говорили, что она не выдержит болезни. Но Мир’та’саан и тут не покинул няню, велел ухаживать за ней, «чтобы выжила, а не то…»       Кто-то закрыл мне глаза, ухо обдало жарким дыханием:       - Линто?..       Я сразу узнал, кто застал меня врасплох.       - Карбиз?       Девушка села рядом со мной. Я посмотрел на неё. Вместо широких штанов и рубашки до колен она надела голубое платье, весьма идущее к светлым волосам. Карбиз заплела их в две косы, и они свисали вдоль её миловидного личика. Сердце кольнуло. Почему пришла она, а не Иирта? Но обижать не хотелось, и я улыбнулся.       Карбиз взяла меня за руку. Её пальцы оказались горячими и влажными.       - Я посуду мыла.       - Как госпожа?       - Расположилась со всеми удобствами. Линто, я знаю твою тайну.       Я едва не вскочил со скамьи. Кинжал! Карбиз догадалась!       - И теперь я боюсь за тебя. Если каатзаран поймёт, то может оскорбиться. Я понимаю, Иирта красивая девушка, но будь осторожен.       Иирта… Рыжие волосы и веснушчатое, вечно грустное лицо.       - Тебе-то что с того? – буркнул я. Хоть не о кинжале и то хорошо…       - Ты наш друг.       - Ещё скажи, что Джита и Харима присоединяются к твоей просьбе…       - А скажу.       Карбиз обхватила моё лицо ладонями и прильнула своими губами к моим, а затем стремительно слетела со скамьи и бросилась в дом.       - Карбиз! – Я вскочил. – Карбиз!       Но девчонки, если как следует всполошатся, бегают быстрее нашего брата. Вот я и не догнал её, потерявшуюся в полутёмных коридорах.       Меня вело безошибочное чутьё. Карбиз рассказывала, что происходит у их народа после свадьбы: друзья мужа вталкивают его в шатёр, хорошенько раскрутив перед тем вокруг своей оси, голого, с завязанными глазами. Там, на укрытом шкурами ложе, неподвижно ждёт новобрачная. И муж, как бы ни кружилась голова, находит горячее, голое, девичье тело. И девушка становится женщиной, проливается кровь на белое полотенце… Так шёл я, шатаясь, будто пьяный. Зимой мне будет пятнадцать, и я стану взрослым мужчиной по меркам моей деревни. И пока я шёл к запавшей в сердце девчонке, сквозь томительное желание пробивался страх. Что будет, если меня застигнет каатзаран? Умру ли я сразу? Я не успею позвать на помощь ваарту.       Мир’та’саан всё ещё скорбит, ему должно быть не до радостей плоти, он и жену в ту ночь навестил потому, что не хотел больше обижать её невниманием. Должно быть, он со своими воинами не спит, пьёт вино в большом зале и ждёт, не проговорится ли кто из пытаемых.       Сердце стучало в горле, в висках. Поцелуй Карбиз разбудил что-то во мне, но тело требовало не её. Ах, Карбиз, Карбиз… Прости меня, Карбиз…       Вот я дошёл, припал всем телом к двери. Ноги плохо держали меня, но я не дал себе опуститься на пол. Пересилив слабость, я приоткрыл дверь…       Нет, каатзаран не пил в угрюмом молчании вино со своими воинами, не делил ложе с женой… Он был с Ииртой, в комнатушке, выделенной для неё, и она, одетая в ночную рубашку, снимала с него сапоги… Но он не дождался, пока она это сделает, рванул с пола…       - Нет… Прошу…       Я вспомнил о кинжале, и рука метнулась к нему… Я видел себя, ворвавшегося в маленькую служаночью комнатку, и каатзарана, которого я снова и снова пронзал хищно блестящим клинком! Он не тронет Иирту, он не…       Мир’та’саан рванул с плеч Иирты рубашку…       Нет!       - Вон пошла!       Иирта отскочила от разъярённого господина.       - Ещё выкинешь мне. Пошла!       Разорванная рубашка упала, остановившись на торчащем животе, и я увидел белые покатые плечи и небольшие холмики грудей. Стон зародился в самой моей душе, но горло сжалось, не пропуская его наружу. Каатзаран сидел на узкой койке голым по пояс, в одном сапоге, и смотрел на свою рабыню. Иирта закрыла лицо руками.       Она рыжая, да не та.       Мир’та’саан поднялся на ноги, обулся.       - Хозяин?..       - Я уйду сам. Спокойной ночи, Иирта.       Я отступил в тень. Мир’та’саан не заметил меня, и, когда его шаги стихли, я заглянул в комнатушку: Иирта плакала.       - Уйди… Вернётся ещё…       Я гладил Иирту по спутанным волосам. Она так и не поправила порванную рубашку, и я боролся с желанием целовать её веснушчатые плечи.       - Ему не до того…       - Он хотел… хотел опять взять меня.       - Ты беременна.       Иирта легла на мои колени, обняла их.       - Это не препятствие. Он долго берёг меня, но тут не устоял…       Хотел сорвать накопившуюся злость. На ком? Конечно, на бессловесной рабыне, которая не посмеет пожаловаться. Как и Энир’рат, Лиз’аира недолюбливала наложницу мужа, так что она ни за что не вступится.       Но если бы каатзаран не остановился, то я ворвался бы, и… И умер бы тотчас, потому что не мне с ним воевать. Я было хотел поведать Иирте о кинжале, но остановился на самом краю. Я наклонился к её волосам и вдохнул исходящий от них запах. Забыт был поцелуй Карбиз, да и она сама. Я не нуждался в ней и не хотел её. Всё то, что пробуждало во мне взросление, требовало Иирту.       - Ты успокоилась?       - Да…       - Тогда я пойду?       Иирта крепче обняла мои колени и всхлипнула.       - Побудь ещё чуть-чуть, коли не боишься…       Я осмелился провести пальцами по её плечу, радуясь тому, что могу перебирать рыжие волосы и гладить нежную кожу, что могу даже поцеловать, вот только наберусь смелости. Коленями я ощущал её груди, и мне уже стало неудобно сидеть.       - Иирта… Прости…       Я поднял девчонку и взглянул в мокрые от слёз глаза.       - За что?.. – простонала Иирта.       Она прильнула ко мне. Её трясло, как в лихорадке. И правда, ещё скинет ребёнка, примется истекать кровью… Я по сей день помню, как двухродная сестра моей матери лишилась носимого во чреве дитя – упала в поле и закричала, и было много, много крови, муж держал её за плечи и тоже кричал, а она слабела с каждой секундой, и умерла, когда вместе с кровью выплеснулся на траву окровавленный комок… Мне стало страшно.       - Я заберу тебя… Однажды я заберу тебя…       - Что ты такое говоришь?       Я отстранил её и решительно поднялся.       - А то. Я пропал, Иирта, пропал. Потому что… Я хочу бороться, я буду бороться, я научусь…       Иирта встревоженно смотрела в мои глаза.       - Линто?       У неё были маленькие тёплые ладошки, и мне уже не было дела до того, что она полуголая. Я схватил её за плечи, притянул к себе…       - Ты мне полюбилась… И однажды я сделаю тебя своей, а Мир’та’саан… Он не догонит нас, не достанет. Скажи одно: могу ли я надеяться, что нужен тебе так же, как ты мне?..       Вместо слов Иирта обняла меня, и мы долго целовались, пока у обоих не заболели губы. Позже я узнал, что у неё уже был жених, но она стала для меня первой любовью. А заодно и последней.       Я так от неё и не отрёкся. И не забыл ни мгновения, проведённого рядом с ней.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ