ЧАСТЬ 2 Глава 1
12 февраля 2019 г., 20:20
Не из глины, не из ребра - Из рассветного серебра. Вадим Шеффнер, "Лилит"
Она ничего бы не поменяла и ничего бы не отдала. Теперь с ними случится что-то запредельно ужасное, и ни единая живая душа не вступиться за них: пролилась первая кровь, произошло первое отнятие жизни, жизни, совсем недавно восторжествовавшей волею Творца… Бежать бы, но куда? Но она, Лилит, не побежит. Она останется и разделит с тем, кого полюбила, любое наказание. А он стоял перед ней, надменный, злой, и ни капли не раскаивался, и Лилит смотрела в его безупречное лицо, осознавая – вот её погибель. - А если я уйду с тобой, - голос дрожит и срывается, - то ты остановишься? Откажешься от того, что задумал?.. - Нет. Могла ли Лилит сказать: тогда прочь от меня, я не желаю разделять с тобой позорный мятеж? Могла бы. Но тогда рухнул бы её маленький мир, держащийся на силе любви к нему. Он не лишит её воли, Лилит знала – не для того он зовёт её за собой. Но Лилит уже успела понять – если любишь, разделишь с любимым всё. Первое убийство. Первое горе: Лилит горько плакала, сев на землю. Она не могла смотреть на своего мятежного и прекрасного возлюбленного, потому что теперь между ними была кровь. Но мало тронули Люцифера её слёзы. Он протянул ей руку: - Иди со мной! Он задумал чудовищное деяние, но как она могла ответить отказом?..***
- Ты сердишься на своего брата? Вин’тай’вар отвёл глаза. Та, которой Мир’та’саан посвятил свой меч, смотрела на него с тревожной лаской. Он почти любил её: тонкий стан, рыжие кудри и изумрудные глаза, белая, без единого изъяна кожа. Разве сыщется мужчина, способный перед ней устоять? Втайне Вин’тай’вар жалел брата: Мир’та’саан, жестокий и надменный, поддался чарам иномирной красавицы, и как знать, куда это его заведёт?.. - Я не могу сердиться на него, - собственный голос показался чужим, - потому что теперь он вся моя семья… Сид’мер’тин отличался от них обоих: его больше интересовали книги и старинные свитки, чем воинская слава, и женские объятия были ему милей разговоров о новых завоеваниях, потому и разошлись его дороги с дорогами Мир’та’саана. Вин’тай’вар лучше понимал старшего брата и грезил тем же, что и он. - Не бросай его. Вы нужны нам всем. Но Вин’тай’вар давно решил, что не допустит Лилит слишком близко к своему сердцу. Пусть она возьмёт брата, раз тот готов ради неё на всё.***
Неужели отсюда нет выхода?! Адеша ударила кулаком холодный камень и застонала от боли. Душа, воя, словно зверь, билась в теле: Адешу тошнило, но хуже всего было бесконечное ожидание беды. Найя-Нарад, её мать, говорила, что жрица на то и жрица, чтобы угадывать будущее, но тут Адеша не имела власти: её новая госпожа не терпела соперников. Леринар Альзивриатет говорила, что всего лишь хочет защитить её от мести врагов, но Адеша не верила, что за всем этим не таится что-нибудь ещё. Порой она ловила на себе странные взгляды госпожи, не то оценивающие, не то недовольные. Становилось страшно, и Адеша поспешно отворачивалась. Но всё равно ощущала их спиной. Пустынный жар опалял лицо. Вдали жалобно стенал пропавший козлёнок, и вой песчаных собак был яростен и кровожаден. Жрица Льва Пустыни шла на помощь своей единственной дочери, по щиколотки утопая во всё ещё горячем песке. И тень белокожего мужчины с чёрными косами возвышалась над ними. Не по тому ты плачешь, дочь. Не от того ты желаешь защитить своё дитя, Найя-Нарад. И они потеряли друг друга, рано утром, когда солнце ещё не успело взойти. Адеша карабкалась по узкой и крутой горной тропе, из-под ног рассыпались камешки и комья неплодородной земли. Как заботился о ней ваартан Сид’мер’тин, как любил и защищал… А теперь он мёртв, мёртв. Адеша стиснула зубы и подтянула больную ногу – успела подвернуть. Она оглянулась – дом Альзивриатет остался далеко внизу. Он утопал в цветущих вишнях. Это всё ложь. Это не существует на самом деле. Но Адеша шла всё выше и выше. Женщина хотела добраться до вершины, и не из праздного любопытства. Из-под ногтей шла кровь, спина и бёдра болели, но Адеша шла. Ваартан Сид’мер’тин ни разу не обидел её. Но она спала и видела, как его старший брат захлёбывается кровью. Адеша остановилась передохнуть, и в расщелине заметила необычайно красивый цветок: узкие сиреневые лепестки распространяли дивный запах, презирая высоту. Адеша взглянула на него и заплакала. Ночью покой Адеши сторожила большая сова. Её круглые глаза-блюдца ни разу не закрывались. Эти ужасные янтарные омуты… Странно, над горами ни единая птица не летала. Адеша слышала только свист ветра и шорох осыпающихся камушков. Она посмотрела вниз, и увидела, что их с госпожой дом выглядит нарисованным. Чем меньше Адеша верила в действительность происходящего, тем менее естественным оно казалось. То ли она сходила с ума, то ли тут и правда крылось что-то тёмное. Адеша присела на валун и подпёрла подбородок ладонями, установив локти на колени, да так и застыла. В этом странном месте не было ни одной птицы, но ночью сова всё равно сидела на заборе. И молчала, и смотрела точно в окно спальни Адеши; занавесок не было, и женщина отворачивалась от окна, лишь бы не видеть вызывающее страх существо. Днём же птица никогда не показывалась. Есть ли смысл подниматься дальше? Адеша посмотрела наверх: вместо голубизны неба – густые тёмно-серые облака, прятавшие вершину. Адеша могла бы сброситься вниз, но не так одолевало отчаяние. Она была способна содрогаться, представляя своё изуродованное тело, кровь и мозг на камнях. Должно быть, Адеша заснула, уронив голову на колени, а когда проснулась, обнаружила, что стоит на огромном плоском камне, и привычное покрывало скрывает лицо. Босые ступни ощущали тепло. А внизу… Внизу до самого горизонта простиралась пустыня. Адеша ахнула и сорвалась. - Нет!!! Кто-то ударил её по щеке. - Не смей! Адеша открыла глаза и увидела Альзивриатет. А’стейнар была в ярости. - Я стараюсь сберечь тебя, а ты сама ищешь опасности! Зачем ты полезла в горы? Адеша не желала оправдываться. Видимо, Альзивриатет хотелось ударить её ещё раз. Пусть бьёт. Это не станет самой большой болью. - Сова. Я хочу знать, что это за сова. Тут нет птиц. А эта сова – есть. Альзивриатет покачала головой. - Я уже привыкла, что передо мной робеют. В тебе же, Адеша, бездна дерзости. - Я робею перед этой совой. А’стейнар засмеялась. Звук был жуткий, будто хохотала не прекрасная женщина, а гиена. Адеша нахмурилась. Хуже песчаных собак только они, рвущие на части и коз, и собак. - Ты боишься совы? Тогда ты боишься меня. Всё же меня, - отсмеявшись, сказала Альзивриатет. - Что это значит? Альзивриатет отступила от нее на пару шагов. - Смотри. Чёрное платье до пола стало спадать с а’стейнар. Сверкнула ослепительно белая кожа. Длинные вороные косы стали светлеть. Вот они распустились, стали ещё длиннее, побелели, и до пят покрыли обнажённое тело. Белки глаз заполнились чернотой, но тут в их глубине загорелись огоньки. Они становились всё ярче, расширялись, поглощая черноту, и Адеша узнала – то были глаза пернатой ночной гостьи. «Смотри же», - прозвучал в голове Адеши голос Альзивриатет, - «я не нуждаюсь во сне, и поэтому могу следить за тобой и ночью». - Оборотень… - выдохнула Адеша. Вместо женщины на плитах пола сидела большая сова. Круглая голова медленно ворочалась, крылья трепетали – должно быть, а’стейнар вспоминала, каково это – быть зверем. «Я могу принять любой вид». Сова взлетела. Тишину разрезал пронзительный, тоскливый крик. «Отсюда не убежать. Мы выйдем, когда придёт время».***
Китике стало лучше только к исходу второго дня. Впрочем, я не знаю, что бы было с пожилой женщиной, если бы не Карбиз, редко отходившая от неё. Я не требовал от Карбиз объяснений, а она делала вид, что всё как раньше. Поэтому я со спокойным сердцем помогал ей выхаживать Китику, и не смущался, если наши руки порой соприкасались. А Мир’та’саан… Я редко видал его эти два дня. Он и ваарта не разлучались, так сказала мне Джита. Иирту же Мир’та’саан по-прежнему прятал от меня. Мне могло льстить, что он видит во мне соперника, но я чувствовал только отвращение. Я осознал, как называется чувство, испытываемое мной всякий раз, когда я оказывался рядом с Ииртой или хотя бы думал о ней, и моя ненависть к каатзарану возросла. Стоило мне остаться наедине с собой, как я доставал кинжал. Мне было приятно представлять его по рукоять в горле Мир’та’саана, и я не видел в себе четырнадцатилетнего мальчишку. Четырнадцатилетние мальчишки вырастают. Но кто бы научил меня владеть оружием?.. Астоор снова девался неведомо куда. Его присутствие давило на всех нас, и мы вздохнули с облегчением. Мы – это люди. Астоор презирал людей и отчаянно ненавидел, и это было очевидно. Он прибыл из другого мира; там тоже жили «мы», и что-то случилось, отчего а’стейнор не мог смотреть на нас без злобы. Более всех он невзлюбил меня. - От этого мальчишки будут большие беды, - так он сказал каатзарану. – Помяни моё слово. Тот посмеялся: - Я давно хочу вышвырнуть его, но моя супруга им дорожит. И всё это было сказано при мне, будто я стул или стена! Одной горестью стало меньше, но пришла другая – Иирта заболела.***
Рин’даан’хору было страшно. Его разлучили с матерью, избили, и среди похитителей не было того, кто бы над ним не смеялся. Он был мал и худ для своих одиннадцати лет, да и отцовской красоты ему не перепало: редкие и постоянно грязные чёрные волосы лохматились и не лежали как надо, лоб низкий и выпуклый, руки слабые. Слишком часто Рин’даан’хора обжигал стыд – отцу, верно, неприятно смотреть на такое своё порождение. Править было суждено Кад’рие – она девочка, но мужчина их рода обязан быть воином. А Рин’даан’хор, подобно среднему дяде Сид’мер’тину, не жаловал сражения. Но было ещё кое-что, куда более позорное: сын Мир’та’cаана не переносил вида крови. Рин’даан’хор чтил своего отца, но и боялся, и не хотел, чтобы тот думал о нём как о трусе. Сан’тоор’нил, напротив, не вызывал робости: красивый, умеющий складно говорить и предупредительный, он не походил на свирепого воина, и Рин’даан’хор любил его и с удовольствием слушал интересные истории, коих тот знал множество. Это Сан’тоор’нил ворвался к ним в дом со множеством воинов и учинил расправу. Это винаийр Сан’тоор’нила вытащили на двор Хиймилу, пытавшуюся защитить ребёнка своего ваартана, раздели её догола и привязали к столбам. Это Сан’тоор’нил ударил по лицу Энир’рат, намотал на кулак её волосы и выволок из покоев, отпихнув ногой мальца, цепляющегося за материнское платье. - Ты предатель! – закричала мать. – Ты презрел волю моего мужа! За эти слова Сан’тоор’нил разбил ей лицо. Обидчика матери не было тут, но это не уменьшило его страха, потому что оставались ещё Cэй’рия и Тор’дуад’лин, а кто из них хуже, мальчик пока не решил. Оставалось надеяться, что если его убьют, то быстро. Пока его не трогали. Пару раз приходил слуга и оставлял миску водянистой каши, кусок хлеба и чашу с водой. Рин’даан’хор пробовал с ним заговорить, но ничего не добился. Здесь слово малолетнего сына каатзарана ничего не стоило, даже для людей… Коротко стриженный затылок холодила каменная стена. Мальчик вспоминал Сид’мер’тина. Средний дядя, сдержанный и ласковый, напоминал Мир’та’саана только внешностью, и Рин’даан’хор любил его больше Вин’тай’вара, стремящегося во всём походить на старшего из братьев. Сид’мер’тин с удовольствием возился с племянником, читал ему книги, вырезал из дерева забавные фигурки… Мать же не жаловала деверя, старалась не замечать. Это причиняло мальчику боль, но что поделать?.. Сид’мер’тин понимал, что не похож на остальных, но по-своему гордо нёс эту непохожесть и не роптал. Рин’даан’хор, обиженный за мать, укусил Сан’тоор’нила за руку; тот ударил и его, а после сказал: - Ну, щенок, я думал, ты куда слабее. Но поразмысли вот над чем: твой отец убил родного брата, твоего любимого дядю. Не кажется ли тебе, что он заслужил свою судьбу? Отец отцом, но за что такие муки ему? А матери, которая сейчас незнамо где?.. Рин’даан’хор подумал над этим, пожалел себя и сделал и вовсе для воина недопустимое – заплакал. Мир’та’саан отправлялся в походы, и возвращался с добычей и рабами, щедро одаривал ими верных сторонников. Отца любили за щедрость и отвагу, и Рин’даан’хор любил – горячо, отчаянно, до боли в груди. За то, что тот, хоть и редко, носил его на плечах, давал покататься на своём коне и, совсем уж растаяв, целовал в щёку. Таким Мир’та’саана видели только сын, жена и дочь. Но сын рос – и сколь же мало проявлял качества, ценимые отцом! К любви Рин’даан’хора прибавился страх вызвать недовольство. Красивый и грозный, Мир’та’саан вызывал восхищение и опаску, и всякий мог сравнить его с сыном, низкорослым, костлявым и некрасивым. И наверняка не таким храбрым… Мысль, что хоть кто-то так думает, приводила мальчика в отчаяние. Пока Сид’мер’тин был жив, можно было утешаться – вот винаийр, похожий на тебя: мягкий нравом, любящий больше книги, чем оружие. А что теперь? Заскрипел отпираемый замок, дверь распахнулась, и Рин’даан’хор едва не вскрикнул от страха. Пискнув, в угол метнулась большая угольно-чёрная крыса, задумавшая поживиться остатками каши. - Спишь небось? Cэй’рия… От подруги Сан’тоор’нила не стоило ждать ничего хорошего. Она брезгливо оттолкнула ногой другую крысу и злобно вперилась в белое от страха лицо маленького пленника. - Знаешь, что произошло? - Н-нет… Мальчик вжался в стену. - Сан’тоор’нил пропал. Понимаешь, что это значит? - П-пропал? - Видимо, его убил твой отец. Он вернулся. Рин’даан’хор не сдержал радостного вскрика, однако Cэй’рия издевательски расхохоталась. А отсмеявшись, ядовито спросила: - Уверен, что он кинется тебя спасать? Думаю, ему теперь не до того. - Где моя мать? - С тебя будет достаточно знать, что она жива, - Cэй’рия подошла к Рин’даан’хору и подняла его за шкирку. – А ты пойдёшь со мной. Энир’рат видела, как её сына волокли по двору. С её окровавленных губ сорвался было крик, но ей тотчас заткнули рот и увели от окна.***
Мир’та’саан явился ко мне лично и приказал: - Пойдёшь к Иирте. Она зовёт тебя. Видно было, как неприятно ему это произносить. Иирта лежала бледная, с кругами под глазами и держалась за живот. Возле неё хлопотали Харима и Карбиз. - Что такое? Иирта… - мой голос сорвался. Девушка простонала: - Кровь… Течёт. Я похолодел: неужели она теряла ребёнка?! - Сильно болит?.. Она выглядела такой беззащитной и напуганной, что мне стало очень не по себе. Обыкновенно она безропотно сносила тяготы, но сейчас в её голосе звучала жалоба. Я дотронулся до её лба. Горячий… - Ноет, - Иирта сжала челюсти и застонала. – - Наверное, зря я выпила тот отвар… Я схватил её за руку, охваченный самыми дурными предчувствиями. - Что за отвар? - Мне поднесли за ужином. Служанка сказала, что он успокоит меня. Так и случилось, я уснула, но… Карбиз сказала: - Я проснулась от её крика. Прибежала, а она в крови лежит. Я бегом за ваартой, а та мне – зови каатзарана. - Ты говорила ему о том, что ты что-то пила? Иирта заметалась по подушкам, вскрикнула… И с такой силой сжала мои пальцы, что я закричал тоже. - Нет… Побоялась. О боги, боги!.. Мир’та’саан щадил её только ради будущего ребёнка. Потеряй она плод… - Так и знала, что что-то скрывает, дура. В дверях стояла ваарта. Харима и Карбиз посторонились, а я попытался закрыть Иирту собой. Но моя госпожа не так уж и сильно была зла. - Ты носишь дитя своего повелителя. Тебе должно его беречь. А ты допустила подобное. О таком нельзя молчать. Что за служанка? Иирта прижалась ко мне. - Не знаю... Светловолосая такая, высокая. Больно! - Разбирайся с каатзараном как знаешь - я всё ему расскажу. А что до той служанки… Найдём мерзавку, не сомневайся. А вы все – ухаживайте, она не должна потерять ребёнка.
