Кровь и ночь. История Линто

      На сей раз сова сидела на окне. Её большие глаза ярко светились во мраке. Адеша отвернулась, но пристальный взгляд буравил спину. Сова хотела, чтобы её впустили.       - Ты хозяйка. К чему сидеть и ждать, пока разрешат… войти?       - Влететь? – Альзивриатет улыбнулась. – Да, я не нуждаюсь в твоём позволении. Однако, раз уж я раскрыла тайну, то что плохого и странного в том, что я решила приблизиться? Я смущаю тебя? Ты так и не впустила меня, потому что уснула.       - Я боюсь. Я боюсь тебя, это правда.       - Я не причиню тебе вреда.       - Это не тот страх… Это не страх перед смертью, а нечто более… Я не знаю, как сказать… Вы – боги?       Альзивриатет совсем по совиному округлила глаза. Теперь Адеша рассмотрела – в чёрной глубине кружились звёзды.       - Нет, мы не боги, хотя некоторые не прочь бы ими стать, - а’стейнар скривила губы чудесного вишнёвого цвета. – Но им не суждено, как бы они не старались.       - А что за теми горами? Почему ты не позволила мне подняться повыше?       - Ты чуть не упала. Это опасно, Адеша. А что за горами, я пока что не придумала. Не было нужды.       Адеша была переполнена чувствами и ощущениями, поэтому не удивилась.       - Значит и у степи нет конца?       - Нет.       - Зачем мы в этом месте?       - Прячемся. Пока мне незачем выходить.       - Адеша-тадао, что тебе снилось прошедшей ночью?       Найя-Нарад положила ладонь дочери на затылок.       - Ничего.       Жрица села напротив, скрестив ноги. На её лице заплясали тени от костра. Где-то в отдалении тоскливо провыли песчаные собаки, но ни женщина, ни девочка их сейчас не боялись.       - Ты знаешь, что произошло в этот день?       Адеша ответила сразу:       - Метахару пленили, матушка.       Никто бы не побеспокоил жрицу Льва Пустыни и её ребёнка: соплеменники закрылись в шатрах, чтобы молиться. Молиться всю эту длинную, страшную ночь, ведь никто не был уверен, что наступит рассвет. Но рядом с матерью девочке было и тепло, и безопасно. Девочка протянула руку к огню, и кусачая стихия только обласкала жаром тоненькие детские пальчики, не оставив ожогов.       - И зачем мы здесь, дитя моё?..       - Чтобы Метахара не освободился.       Между ними и смертной тьмой был только костёр…       Собаки выли яростно и отчаянно: они учуяли человеческий запах и жаждали крови. В этот раз им не досталось ни козлёнка, и они пришли в неописуемую ярость.       Найя-Нарад прижала дочь к себе:       - Молись, Адеша-тадао, молись…       Слёзы лились из-под плотно сомкнутых век. Поздно молиться теперь, да и некому.

***

      Что бы он ни делал, всё было не так господину. Кажись, у тионара появились новые любимчики. Да уж, он стал сам не свой, как появился здесь… Он и леринар Лилит. Назвать бывшую смертную королевой у Астоора язык не поворачивался. Сумрачный, всем недовольный, Астоор замечал испуганные или же наоборот, яростные взгляды. Что там о нём думают эти ничтожества - плевать, но до чего злит роль надзирателя!       С некоторых пор Астоору был противен сам солнечный свет. И хотя тут светило иное солнце, а небосвод ночью осыпали иные звёзды, ненависть а’стейнор только ширилась и росла.       Мир поблек, потерял краски… Астоор посмотрел на свои узкие бледные ладони. Надо же, он сам себе противен.       Все боялись его, и не диво: чёрные провалы глаз без единого проблеска света, брезгливо сомкнутые губы… зато а’стейнор был высок и виден, и красив. Но он знал: мало что оставляют от красоты ненависть и жажда мести. А также обида. Астоор ещё знал, какого это – обижаться.       И стыдиться. Астоор помнил, как помышлял только о бегстве, о спасении; не замечал, что кровь из серебристой становится чёрной, только чувствовал боль от ран. И боль загоняла его, как люди зверей. Он не помышлял в эти мгновения ни о сопротивлении, ни о том, что неудача требует отмщения – он нёсся прочь. Астоор не думал, как там тионор, где он, не ранен ли он, не убит ли… А когда схлынула паника, всё его существо ожёг такой стыд, что он закричал в голос, и сами небеса содрогнулись… Забыв о свете и отринув Творца, Астоор поклялся следовать за своим господином, что так складно и горячо говорил, призывая к мятежу. И Астоор кричал вместе со всеми, и клялся - чтобы потом бежать, ничего вокруг не видя...       Тионор Люцифер не заметил ничьего позора, но Астоору от этого не было легче.       Астоор смотрел на него издали. А’стейнор невзлюбил винаийр, и всего неприятней ему было смотреть, как этот народ занял место в сердцах тионора и леринар Лилит. Астоор видел сильное, молодое тело; короткие волосы не скрывали длинную жилистую шею. Астоор мог бы даже сказать, о чём думал юноша: о них, а’стейн’р, и о братьях. Сид’мер’тин оказался слабым, и его убрали с дороги, зато Мир’та’саан…       Вот-вот юнец почувствует его взгляд и обернётся. Так и случилось.       В тёмных глазах Вин’тай’вара не отразилось ни страха, ни гнева, ни боязни. Младший сын Мир’аур не привык бояться кого бы то ни было. Астоор видел, что юноша очень похож на Мир’та’саана лицом и станом, а чувствовал – что нравом тоже. Но вот что удивительно: смотреть на Вин’тай’вара оказалось куда приятнее.       - Вот так встреча, - голос юного винаийр был звучен, чист и громок.       Блюдя достоинство, а’стейнор не спеша подошёл к нему.       - Я пришёл поговорить о твоём брате.

***

      Сан’тоор’нил везде навёл шороху, но в обиталище наложниц каатзарана, пожалуй, больше всего. Убили многих, не успевших убежать и спрятаться: там не было женщин-винаийр, и несчастные наложницы были совершенно беззащитны, а стражники полегли все до единого. Астоор навёл и тут порядок, но мёртвых никому не под силу воскресить, поэтому выжившие наложницы плакали и рвали волосы; страх перед свирепым господином объединил их, и многие были друг другу подругами. Тем более он, занятый сражениями, нечасто навещал их…       Здесь лежала Иирта. Здесь выхаживали Китику. Мужского пола тут был только я. Карбиз бегала от девушки к старухе, и совсем сбилась с ног. Я помогал ей, если она просила, но чаще всего Карбиз отмахивалась от меня, говоря, что ей некогда объяснять мне, что делать.       Иирта старалась не шевелиться, ведь каждое движение отзывалось в больном животе. Больше она не плакала и не стонала, только смотрела на меня огромными глазами, вцепившись в мою руку. Благодаря стараниям Карбиз и каатзарана ей стало легче, но страх снедал её.       - Потеряю ребёнка… Потеряю всё-таки…       Карбиз отошла к Китике, попросившей попить.       Губы Иирты дрожали.       - Ты же не хочешь ребёнка… - с дуру брякнул я.       - Ваартан со свету меня сживёт… - пролепетала девушка. – Буду знать, как пить всякое…       Я сжал её тонкие пальцы. Тонкие – но в мозолях и шершавые.       - Всё будет хорошо, - сказал, но сам не верил. Иирта тоже не верила.       - Не горюй. Я отмучаюсь тогда…       - Иирта!..       - Я только хочу увидеть мать. И отца. У меня там был жених, ты знаешь?..       Моё сердце сжала когтистая лапа.       - Ты только сейчас об этом говоришь…       - Он мне мужем уже не станет. Да я и не хочу… Линто… Веришь ли или нет, но я больше ничего не хочу хорошего. Знаю – не достанется мне… С тех пор, как ваартан Мир’та’саан взял меня, я ни одного счастливого дня не прожила…       Я не выдержал и прильнул губами к её горячему лбу:       - Я не уйду от тебя, пока не прогонишь.       К ночи Иирте полегчало. Соизволил явиться каатзаран, прогнал всех нас и побыл с ней немного. Что он сделал, никто не понял, но когда мы вернулись, то увидели, что Иирта не так бледна. Но всё так же несчастна. Она доверилась мне, не Карбиз:       - Его больше ребёнок волнует… Не я…       Меня смутили эти слова и её тон: конечно, Иирте станет легче, полюби она своего хозяина, но мне тогда что? В петлю?.. Ну нет, конечно, я пообещал её не бросать…       Девушка угадала мои мысли:       - Не думай, Линто. Я просто боюсь за свою жизнь. Ваартан Мир’та’саан сам знаешь… какой.       - Он нашёл служанку, что дала тебе то питьё?       - Нет… Та, что я описала, будто растворилась. Он всех со светлыми волосами запер: я буду опознавать, как станет легче.       А на утро Джита нашла парик из светлых волос: лежал в тёмном дальнем углу. Значит, служанкой, давшей Иирте снадобье для выкидыша, могла оказаться любая.

***

      Вечер выдался душным, и Сан’тоор’нил метался на мокрых от пота простынях. Он был в ярости. Ещё раз рванулся – но путы держали крепко. Подумав, Мир’та’саан велел сторожить врага только снаружи, и Сан’тоор’нил радовался хотя бы тому, что не приходилось таить чувства. Он рванулся опять. Повязки кое-где снова смочила кровь, но было не до того. Совсем недавно он был силён, очень силён. Не многие хотели сойтись с ним в поединке, и всегда он побеждал врагов. Но тот черноволосый, с жуткими алыми глазами… Сан’тоор’нил не понял, как оказался на земле, заливаясь кровью, а странный пришелец как не заметил. Новый дружок Мир’та’саана, не иначе…       Теперь Сан’тоор’нил понимал, что значит быть униженным и втоптанным в грязь!       Но если бы не «каатзаран», то ничего бы этого не было…       Никакая на свете сила не сможет заставить Сан’тоор’нила признать Мир’та’саана правителем… Смерть не страшила воина, а душу переполняла суровая гордость: ни один из его винаийр ни сказал ничего. Видеть ярость на обыкновенно бесстрастном лице Мир’та’саана оказалось необычайно приятным. Астоор порывался сам пытать, но Мир’та’саан не позволил.       Сердце заныло, и Сан’тоор’нил рванулся снова: его воины… вытерпевшие пытки и ничего не сказавшие… «каатзаран» приказал их умертвить.       Он бы ни о чём не узнал, если бы не одна девчонка из прислуги. Человеческая девка влюбилась безоглядно и готова выполнить любое указание. Не попалась бы только… Уж эта не станет молчать, если… Но даже если и выболтает: самое важное Сан’тоор’нил ей всё равно не доверил, не совсем ещё дурак. Куда делись ваарта Энир’рат и её сын Рин’даан’хор.       Когда-то красота Энир’рат вскружила голову ещё совсем юному Сан’тоор’нилу, но он успел об этом позабыть. И с отвращением увидел, что старая любовь распухла в талии и бёдрах, перестав напоминать ту тонкую полупрозрачную деву, ради которой Сан’тоор’нил был готов на многое. Но он ненавидел Мир’та’саана ещё и за то, что тот стал мужем Энир’рат. И, наматывая на кулак длинные чёрные волосы (такие же прекрасные и пахучие, как много лет назад), Сан’тоор’нил испытывал чёрную радость. Вновь его захлестнуло вожделение, и… Но Энир’рат располнела, лицо стало шире… Она теперь мало напоминала ту девчонку. И всё же тоска… тоска шевельнулась в душе, и Сан’тоор’нил не стал убивать супругу Мир’та’саана, решив, что позже придёт к ней, и они поговорят. Теперь же мечты лежали, разбитые, у ног – не собрать. Да и удар в лицо не то, чего женщина ждёт от мужчины.       Но эта женщина сказала не то, что можно. Предатель – это твой муж, дорогая Энир’рат. И раз ты любишь предателя и не отреклась от него, то поделом тебе.       За дверью раздался шум голосов. Сан’тоор’нил прислушался: к мужским прибавился женский. Узнать говорившую было легко. Иэльпи пришла менять ему повязки. Сердце застучало быстрее. Не оттого, что волновала встреча с влюблённой в него служанкой, а потому, что она принесёт новости.       Иэльпи впустили не скоро. Должно быть, обыскивали, вдруг принесла пленнику что неподобающее. Только в проёме возникла тонкая фигурка, как Сан’тоор’нил вздохнул, потому что на лице девушки было только весёлое лукавство. Значит, ничего стоящего она не сообщит.       - Мой ваартан? – промурлыкал заискивающий голос.       Девушка с лёгкостью лани подошла к кровати и села на краешек. Тонкие пальчики пробежались по краю охватывающей грудь повязки:       - Болит?       Сан’тоор’нил пошевелил привязанными руками.       - Уже не так сильно.       Иэльпи жалела его, и это злило. Но показывать это девчонке не стоит, а то обидится и будет куда менее сговорчивой. Он был всегда ласков с Иэльпи, и наконец-то это окупилось.       - Опять кровит… - тонкие тёмные брови сошлись у переносицы. А носик у Иэльпи был премилый: чуть вздёрнутый и немного широкий для маленького лица, но только подчёркивал красоту. Винаийр умели ценить женскую прелесть.       - Ты сделала то, о чём я тебя просил?       Служанка кивнула:       - Эта дурочка не смекнула, чем её поят. Может, и не догадается, отчего теряет ребёнка.       Иэльпи не любила Мир’та’саана, потому что он однажды был груб с нею: позвал на ложе и выгнал сразу, как получил своё, да ещё и обругал излишне, по его мнению, загорелую, усыпанную веснушками кожу. Иэльпи терпеть его не могла и за жестокость тоже. А вот ваартан Сан’тоор’нил показал себя только с хорошей стороны, потому-то служанка и влюбилась.       Пока она меняла повязки, Сан’тоор’нил разглядывал её хорошенькое личико, думая о том, что ненавистному Мир’та’саану везёт на женщин. Вон и Энир’рат ухитрился заполучить, а уж какой та была гордой и неприступной, её мать даже боялась, что дочь никогда не найдёт себе мужа. Волосы у Иэльпи пепельно-русые, а глаза зелёные с коричневыми крапинками, кожа смуглая, но тонкая, видать все жилки, а веснушки… а что веснушки? Сан’тоор’нил готов был целовать каждую, лишь бы служанка думала о нём больше. Он выбрал её за покладистый нрав. Впрочем, у винаийр и строптивые служанки с рабынями трижды думали, прежде чем сказать или сделать что-то не то.       Перед тем как перетянуть рану новой повязкой, Иэльпи склонилась над грудью любимого и прижалась губами к воспалённому краю. Сан’тоор’нил стиснул зубы.       - Мой ваартан…       - Делай своё дело...       Иэльпи завязала узел.       - Мир’та’саан думает, что я слежу за вами, ваартан.       - Но ты моя.       Служанка поцеловала его в губы.       - Ваша, это правда.       - В каком он настроении? О чём чаще всего говорит?       - Он злится. Он не раз говорил о вас, но я не слышала, чтобы он хотел отнять вашу жизнь сейчас.       Сан’тоор’нил усмехнулся.       - Он не убьёт меня, маленькая Иэльпи. Поправлюсь – и он вызовет меня на поединок. И если я одержу победу, то уйду из его дома. Он обещал.       А служанка и правда была невысокая и хрупкая. И совсем лёгкая.       - Я очень хочу, чтобы вы победили… - шепнула она, целуя его в плечо. Пушистые волосы накрыли лицо, и Сан’тоор’нил пожалел, что они не чёрные. Вот если бы Энир’рат с такой покорностью склонилась над ним…       Если Сан’тоор’нил и боялся, что его сторожа заглянут узнать, почему так долго возится служанка, то не слишком сильно. Иэльпи села на него.       - Мой ваартан…       Сан’тоор’нилу очень хотелось притянуть её к себе и запустить пальцы в волосы. Девушка быстро двигалась на нём и тихонько стонала в ухо.       Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, Иэльпи была ещё красивее. Она не спешила поправлять платье, и Сан’тоор’нил любовался небольшими налитыми грудями и остренькими сосочками. Его плоть требовала ещё, но, если стража и правда заглянет… Ловкие, горячие пальчики коснулись живота.       - Может, мне попробовать убить его наложницу?       - Ты попадёшься. Не стоит. Главное – избавиться от этого зверёныша, что растёт в её чреве. Мир’та’саан возлагает на него большие надежды, уж не знаю почему… Хорошо бы уменьшить его удовольствие.       Иэльпи нахмурилась.       - Вы хотите извести всех?       - А ты не хочешь этого? Они мало давали тебе хорошего.       - Я ненавижу Мир’та’саана. Остальные пусть бы жили. Но…       Но Иэльпи была на всё готова ради Сан’тоор’нила. Её тщеславие тешила мысль, что этот высокопоставленный винаийр очарован ею. Иэльпи не думала, что с ней могут играть.       - Ты на моей стороне. Меня радует это. Хорошо, что тут у меня есть хотя бы один друг.       Глаза девушки загорелись.       - Я не разочарую вас, ваартан.       Когда за нею закрылась дверь, Сан’тоор’нил негромко рассмеялся.

***

      Китика без конца плакала и звала к себе смерть. Лихорадка отступила, и ясный рассудок принёс старой няне ещё больше боли.       - Хиймила… Моя Хиймила…       Выжившие наложницы боялись соприкоснуться ещё и с горем старухи. Одна Карбиз ходила за Китикой, терпя все её жалобы.       - Тише, тише, нэглир. Мы не бросим тебя.       Китика целовала девчонке руки, заливаясь слезами.       Я уже перестал чувствовать себя неуютно в женском покое. Да и наложниц каатзарана, видно, не смущал такой мальчишка, как я, хоть и говорили, что я выгляжу старше своих лет. Но некоторые, истосковавшиеся по мужскому вниманию, липли ко мне. В основном те, кто был помоложе. Я знал, что ту, с изумительными синими глазами звали Халаной, а имя той, у которой лучше всего выходило петь и танцевать - Элика. Но больше всего на меня обращала внимание Оляна, а ей было аж восемнадцать. Халаной Мир’та’саан привёз из похода, а Оляна и Элика родились в этих землях, только в разных концах.       Иирта была новенькой, и ею тоже интересовались. Отрезанные от большого мира, здешние девушки и женщины охали и ахали, расспрашивая нас о путешествии.       Халаной развалилась на богато расшитых подушках. Её меньше всех придавила расправа, учинённая Сан’тоор’нилом. Она привыкла к войнам, в которых не щадили ни детей, ни жён.       - Так вы теперь будете жить тут? Не думала я, что ваартан Мир’та’саан женится ещё раз.       - Наша ваарта красива, - сказала Джита. – И не так сурова, как обычно бывает. Я уж и не помню, когда меня в последний раз пороли.       - Нас щадят, - Халаной отщипнула виноградину. Я уже успел попробовать его – в отличие от того, которым угощала ваарта, он был маленьким и кислым, но девушке похоже нравился. – Кто же захочет ласкать израненное тело? К тому же, ваартан Мир’та’саан не скупится на украшения тем, кто старается ночью.       Джита махнула рукой:       - Мы знаем, насколько он любит женщин. Наслышаны. Не думаю, что ваарта Лиз’аира сдержит его пыл.       Девушки рассмеялись. В этот момент Китика снова заметалась и застонала.       - Мир’саан! – закричала она. – Позовите моего мальчика!       Я уж думал, что мои глаза от удивления вылезут на лоб.       - Она так привязана к нему? – вырывалось у меня.       Оставшаяся невозмутимой Халаной пожала плечами:       - Он нас, людей, не любит, но старая Китика нянчила его. Он вырос на её руках.       Но тут все разговоры смолкли, и наложницы вскочили, потому что вошла какая-то женщина.       Я подумал, что это какая-то знатная госпожа: высокая и величественная, женщина прошла между почтительно склонившимися девушками. На её запястьях и лодыжках звенели золотые браслеты, в распущенных волосах цвета воронова крыла змеились золотистые ленты, а одета она была в длинную юбку и расшитую самоцветами повязку на груди.       Женщина села на самую большую и красиво расшитую подушку, пустовавшую до той поры, а Халаной и Элика сели у её ног.       - Я пришла посмотреть на новеньких, - сказала женщина. – Моё имя Найтин-дай, и я сэнти-хуурвир, старшая наложница. Наш ваартан велел мне объяснить неким Джите, Карбиз, Хариме и Линто их обязанности, а также объявить: отныне мы объединимся с наложницами покойного ваартана Сид’мер’тина.       Девушки и женщины заволновались, стали перешёптываться. А мне отчего-то стало смешно: каатзаран решил заграбастать себе всех баб…