Кровь и ночь. История Линто

      А после Найтин-дай обратила свой взор на меня:       - Подойди ко мне.       Я послушался, гадая, почему эта госпожа начала с меня. И, когда оказался близко от неё, то разглядел морщинки у внимательных чёрных глаз и у алых, капризно изогнутых губ, и понял, что она отнюдь не юна.       Найтин-дай подцепила мой подбородок пальцами:       - Сколько тебе лет, юноша?       - Четырнадцать.       Она недоверчиво покачала головой.       - Выглядишь старше.       Я пожал плечами. Многие так говорили.       - Мне нравятся твои глаза. И то, что ты не опускаешь их. И к чему новая госпожа определила тебя в хуурвир-эат*, к женщинам?.. - Найтин-дай вздохнула. – Ну что же, и тебе найдётся дело. Поставим тебя на кухню, мыть посуду и вытирать со столов, а там посмотрим.       Я не поверил своим ушам.       - Но ваарта Лиз’аира сказала, что я всегда буду подле неё.       Найтин-дай ответила равнодушно:       - Меньше возражай. Я всего лишь выполняю волю новой хозяйки. Пока старшая жена неведомо где, ваарта Лиз’аира главная в этом доме. После каатзарана, естественно.       Харима, Джита и Карбиз подошли после меня, когда я, кипя от гнева, отошёл в тень. Найтин-дай внимательно осмотрела служанок, даже заглянула в зубы, и вынесла приговор каждой:       - Ты, Харима, не блещешь красотой. Едва ли каатзаран возьмёт тебя на ложе. Новой госпоже наш ваартан Мир’та’саан в честь свадьбы подарит много нарядов и драгоценностей, будешь отвечать за них. Мне доложили, что ты ленива и спать любишь, так что эта новая обязанность заставит тебя держать ухо востро и не дремать лишнего, ведь пропадёт что – ответишь.       Харима отошла ко мне, и я увидел в её глазах гнев, сжигающий и меня. Она схватила меня за руку и сжала пальцы:       - Вот тварь… Я некрасива и ленива! Добро же!..       - Ты ещё угловата, и грудь у тебя маленькая, - тем временем сэнти-хуурвир взялась за Джиту. – Но лицо у тебя приятное, стан тонок и руки нежные и маленькие. Будешь стараться – я возьму тебя в ученицы. Может статься, твоей судьбой станет ложе великого винаийр и он будет холить тебя.       Карбиз же, после ещё более тщательного осмотра, удостоилась восхищения:       - Мало я видела дев милее тебя. Обещаю, что не дам тебе выполнять тяжёлую работу. В твои волосы кто-нибудь да вплетёт золотые ленты и украсит запястья и лодыжки браслетами. Возьму тебя в ученицы сразу.       Обрадовалась ли Карбиз таким словам или нет, осталось для меня непонятным: по её лицу ничего нельзя было прочесть. Она встала рядом со мной.       Халаной и Элика подали сэнти-хуурвир руки, и она встала, да так легко, что непонятно было, для чего требовалась помощь девушек.       Всё это время Китика лежала молча. Но стоило Найтин-дай удалиться, как старуха вздохнула:       - Вам будет тяжко, дети. Сэнти-хуурвир заносчива и злопамятна: не дай боги вам прогневать её. Она человек, но каатзаран будет слушать её советы, она ведь повелевает его хуурвир-эат…       Карбиз встала перед ней на колени:       - Ты слаба, нэглир. Не стоит тебе разговаривать.       Китика чуть заметно улыбнулась:       - Я поправлюсь. И ещё раз говорю вам – опасайтесь эту женщину.       Она говорила тихо. Видимо, чтобы не услышали Халаной и Элика. Я решил, что было разумным слушать старую няньку Мир’та’саана, ведь она давно живёт тут и изучила всех обитателей вдоль и поперёк. Я не мог представить, какой Китика была в молодости: на нас смотрели строгие тёмные глаза с худого, изуродованного горем и болезнью лица, всклокоченные полуседые волосы спускались на иссушённую возрастом грудь. При первой встрече она показалась мне моложавой. Теперь с ложа взирала древняя бабка…       Карбиз положила ладонь на лоб Китике:       - Не бойся, нэглир, мы почтим твои советы.

***

      Лилит было больно, она босиком шла по острым камням, но не показывала этого. Её возлюбленный шёл рядом с ней, и её тонкие бледные пальцы покоились в его руке. А позади них тащились тысячи теней. Теней опозоренных, побеждённых, полных отчаяния. И ненависти. Лилит страшилась смотреть в изуродованные лютой злобой лица бывших иновэ’р. Особенный страх Лилит внушал тот, что теперь следовал за её любимым по пятам.       Астоор… Проклятый Астоор, чей шаг был неровен, а рот искривлён ненавистью, и в провалах глаз полыхал алый огонь. Лилит старалась не смотреть на него, ибо он был страшен. Полученные раны и пережитый позор согнули его стан… Она чувствовала – Астоор ненавидит её.       Тионар Шеолума шла, и камни резали босые ступни, тело рвала боль. Но так продолжалось недолго: Люцифер заметил, как страдает подруга. Тогда он взял её на руки и понёс.       Перед ней стоял на одном колене Мир’та’саан, протягивая ей свой меч, покоящийся на ладонях. Чёрные волосы покрывали её плечи будто плащ. В роскошных прядях змеи кос и ленты. Он поднял голову. Лилит увидела его глаза, чёрные и пламенные, и в них она прочла страсть и восхищение. Она, супруга Люцифера, покорила этого, несомненно грозного и непреклонного воина. Это льстило и пугало. А ещё рождало чувство, которого она ещё была способна стыдиться. Люцифер стал отстранённым, он больше думал о подчинённых и Шеолуме, их новом доме, чем о ней, о своей Лилит, а в глазах Мир’та’саана она прочла обещание: «я буду с тобой, у твоих ног, буду восхищаться и желать». Меч ослепительно блестел, и Лилит потребовалась вся сила воли, чтобы не закрыть глаза…       - Аонно, ту сивм юндоро ладарим**, - посмеявшись, сказал Люцифер.       Лилит стало страшно: первой кровью, пролитой в их мире, стала кровь мужчины, к которому Люцифер её приревновал.

***

      - Мир’саан?..       Её супруг так красив, так грозен… Она хотела его и любила, как никого на свете. Но между смоляных бровей залегла складка, и Лиз’аира отчаялась сделать или сказать что-то, чтобы она разгладилась. Смутно она чувствовала, что муж думает не о ней, и холодок ревности оттенял горячность страсти. Её ладони заскользили по его широкой груди, кое-где пересечённой ниточками шрамов. Под пальцами ощущались литые мышцы, и Лиз’аира с горечью подумала, что она не единственная, кто касается каатзарана. Где-то томится его первая жена. И сын…       Мир’та’саан отстранил её и сел на ложе.       - Астоор обещал явиться в скором времени.       - Откуда ты знаешь?       - Знаю. Он беседовал с Вин’тай’варом.       Лиз’аира поцеловала его в плечо.       - Одно мгновение рядом с тобой, мой супруг… Неужели я многого прошу?..       Мир’та’саан запустил пальцы в её волосы. Лиз’аира застонала и подалась вперёд.       - Останешься ли ты со мной, если будет совсем худо?       - Останусь… - прошептала она, принимая его сухие, яростные поцелуи. Её нежные груди тёрлись о его мозолистые ладони, но Лиз’аира ничего не желала, кроме этих грубых прикосновений. И когда он проник в неё, опрокинув на ложе, она обвила ногами его бёдра, готовая отдать ему и тело, и душу, и разум. Мир’та’саан, обычно суровый и немногословный, шептал ей что-то страстное и ласковое, и, когда горячее семя излилось в неё, Лиз’аира подумала, что хорошо бы родить супругу дочь…       Мир’та’саан не остановился, пока Лиз’аира не стала кричать и содрогаться. Она так сильно сжала его внутри, что он и сам вскрикнул…       - Мир’саан… - пролепетала Лиз’аира, задыхалась. – Мой муж…       И спрятала лицо у него на груди.       В это время сопернику Мир’та’cаана, Сан’тоор’нилу, не помогали ни целебные травы, ни молитвы Иэльпи своим богам: он метался в бреду, и раны снова и снова раскрывались, выпуская наружу кровь. Ярость и жажда отмщения иссушили его. Он кричал, звал Энир’рат и своих давно умерших родителей, а Иэльпи плакала, держа его за руку. И в душе весёлой служанки ворочалась тяжёлая, ярая ненависть к Мир’та’саану и ко всему его роду. А Энир’рат Иэльпи хотелось сжечь живьём.       Воины Мир’та’саана не питали любви к Сан’тоор’нилу, но исправно приносили то, что нужно для лечения. Всё для того, чтобы их ваартан мог его убить. Иэльпи скулила, представляя, как каатзаран убивает её возлюбленного. Если Сан’тоор’нил не испустит дух сейчас…       - Чего ревёшь? - её грубо встряхнули за плечи. - Гнусная сука, убиваешься по врагу нашего ваартана?!       Иэльпи отмахнулась.       Её волосы намотали на кулак.       Фалт’юза не шутила шуток. Она никогда не была ласкова, а после известия о гибели Диир’уай’ерна, своего друга, вызверилась в конец. Лоб воительницы охватывала пропитанная кровью повязка: путь выдался нелёгким…       - О чём вы тут договаривались, пока он был в себе?       - Ни о чём, - солгала Иэльпи. Служанка хотела вцепиться Фалт’юзе в горло. Приходилось терпеть и изображать покорность.       Видимо, воительницу успокоила невозмутимость человеческой девки. Она оставила в покое волосы Иэльпи и склонилась над Сан’тоор’нилом.       - Узнаю эти раны. Думаю, исцелит их только тот, кто нанёс.       Иэльпи закрыла лицо руками.       - Я знаю, что он тебе мил. Думаю, это стоит знать и каатзарану. Я сообщу ему, как только увижу.       С ложным дружелюбием Фалт’юза похлопала служанку по плечу.       Лиз’аира уже одевалась, когда в покои каатзарана влетела Фалт’юза. У Мир’та’саана жило много наложниц, и воительница приняла его новую супругу за одну из них. Лиз’аира вздрогнула, когда Фалт’юза указала на неё и скомандовала:       - Пошла отсюда!       - Это моя жена. Новая, - подал голос Мир’та’саан. – В любом случае, не тебе выгонять моих женщин, даже если они просто рабыни.       Затем пригляделся.       - Кто ранил тебя?       Лиз’аира застегнула сандалии. Бледные щёки цвели малиновыми пятнами. Фалт’юза поклонилась ей.       - Прошу меня извинить. Я так же прошу прощения у вас, ваартан. За то, что принесла дурные вести.       Каатзаран нахмурился.       - В последнее время до меня мало доходит хороших вестей, - заметил он. – И ты не видела, каким немногим назад был мой дом.       Ноги не держали Фалт’юзу, и она без спроса присела на табурет. Мир’та’саан простил ей эту дерзость, памятуя о преданности воительницы. Лиз’аира, куда более внимательная к хорошим манерам, нахмурилась, но ни слова ни сказала.       - Я уже знаю, какая судьба постигла ваарту Энир’рат и вашего сына… И знаю, что творится в столице…       Мир’та’саан сжал кулаки.       Фалт’юза покачнулась, с её лица стекли последние краски, но каатзаран остался непреклонным.       - Говори, о чём хотела       - О нашей слабости прослышали в Екингзаале… Мой ваартан… Их правительница на желает, чтобы правили вы. К тому же… Никто там не хочет уступать этим а’стейн’р…       По окаменевшему лицу Мир’та’саана прошла судорога, и он стал страшен.       - Вот оно что… Я знаю тоарзаран Екингзааля, она никогда не любила меня.       Лиз’аира придвинулась к мужу, взяла его за руку… Мир’та’саан посмотрел на неё.       - Я многих разгневал. Но знаю – вы останетесь со мной. А я не сойду с пути.       Фалт’юза одолела дурную слабость и сказала ещё:       - Мой ваартан. А давно ли ваши служанки убиваются по вашим врагам?       - О чём это ты?       - Сходите к своему пленнику, и, должно быть, увидите одну служанку у его постели… Когда я вошла, она рыдала, гладя его по руке.       Мир’та’саан встал с ложа и прошёлся до окна. Он забыл, что обнажён. Воительница невольно залюбовалась его сильным, красивым телом, разворотом широких плеч и волной густых чёрных волос. До этого мгновения она не думала о своём ваартане как о просто мужчине. Перед нею стоял вождь, за которым можно идти и в огонь, и в воду. А тут… Впрочем, Фалт’юза не стала бы мечтать о большем, чем быть советчицей и другом.       - Надо бы допросить эту служанку. Никому не позволено в моём же доме рыдать о моих врагах…       - Я немного помню её. Её зовут Иэльпи.       - Я разберусь с ней потом. Ты так и не ответила: кто ранил тебя?       - Может, мне уйти? – подала голос Лиз’аира. Ей очень не понравилось то, что её муж предстал перед другой женщиной в таком виде. Да, у него много наложниц, но не смотреть же, как…       Мир’та’саан отошёл от окна и стал одеваться. Лиз’аира глянула на Фалт’юзу. Лицо воительницы осталось бесстрастным.       - Ты моя жена и должна знать обо всём.       - Нелегко было прорваться к вам. Нас заметили, и мы чуть было не оказались в ловушке. Их предводитель… Я спутала его с Сан’тоор’нилом. Жаль, я бы не отказалась поквитаться с поганцем… Их было втрое больше нас: они стерегут город похлеще псов… Я послала резвого юнца, разведать, что впереди. Он не вернулся, а потом… Мой ваартан, пришли чёрные времена: эти мерзавцы обстреляли нас из луков, вместо того, чтобы выйти и сразиться в открытом бою! А когда они всласть повеселились, то всё же выскочили на нас. А их предводитель так и остался в отдалении. Сидел на коне, руки в боки. Я думала прорваться к нему… - воительница скрипнула зубами. – Но нас осталось мало, и мы… - ей было невероятно тяжело признаться в подобном. – - Мы побежали, мой ваартан… Лоб мне рассекли в этом бою. Потом подо мной чуть не убили коня…       Каатзаран сказал:       - Иной раз следует отступить. Я тебя не виню. Тот, кто вёл этих ничтожных… Ты разглядела его?       Фалт’юза криво усмехнулась:       - Ну это точно был не Сан’тоор’нил. Но кто-то, весьма на него похожий. То-то я спутала.       - У него ведь нет ни братьев, ни детей.       - Признанных, - заметила Лиз’аира. – Подумай, мой муж, сколько у тебя может быть незаконнорождённых детей.       - Я старался этого не допустить, - спокойно заметил Мир’та’саан. – Но сейчас речь не о том. Сан’тоор’нил поправится, и мы поговорим.       - Он был весьма плох, когда я его увидела, - сказала воительница. – Он не в себе, бредит. Я знаю, кто его ранил. Надо было добиться, чтобы это… существо исправило содеянное.       - Я над ним не властен… Вот что, Фалт’юза. Поймай эту Иэльпи и приведи ко мне.

***

      Я хотел было поддаться любопытству, требующему осмотреть усадьбу Мир’та’саана, но за мной пришла Халаной и отвела меня к Найтин-дай.       Сэнти-хуурвир приняла меня в небольшой, но богато обставленной комнатке, пропахшей благовониями и духами. Найтин-дай лежала на множестве пышных подушек и лениво обмахивалась веером. Она долго разглядывала меня перед тем, как нарушить молчание. Под взглядом бездонных чёрных глаз стало неуютно: сэнти-хуурвир изучала меня как занятную вещицу.       - Напрасно ты думаешь, что твоя ваарта забыла о тебе. Каатзаран терпеть тебя не может, и ваарта Лиз’аира просила определить тебя туда, где ты не будешь часто попадаться ему на глаза. Ты приятный, красивый юноша, и хозяйка благоволит к тебе, но она вторая жена и не может очень уж часто делать то, что расстроит супруга.       Да уж, мало кто желает рассердить Мир’та’саана…       Я чувствовал к главной наложнице неприязнь, несмотря на всю её красоту и величие. Успел понять, что она восхищена Мир’та’сааном и всё ради него сделает. Худший раб – раб, довольный своей участью… Стану ли я таким?..       Найтин-дай зевнула и взяла со стоящего перед ней блюда половинку очищенного яблока.       - Некоторые слуги, видя, что их вознесли над прочими, задирают нос, думая, что им всё позволено. Предостерегаю тебя от этого, Линто, потому что нравы у господ переменчивы. Сегодня ты любимец, а завтра лежишь в углу, избитый до полусмерти, за то, что не так ответил или посмотрел слишком дерзко. Я долго живу, дольше, чем может показаться, и много чего видела. Дам тебе совет, юноша: как бы не отмечала тебя твоя ваарта, как бы не ценила – ты её раб и пёс, и она никогда не поставит тебя рядом с собой, не увидит в тебе равного себе. Не зазнавайся.       - Я понимаю это.       - Стоит ей разочароваться к тебе, и она перестанет сдерживать нрав супруга. И, вздумай он содрать с тебя живого кожу, то поступит так не колеблясь.       - Зачем вы говорите мне всё это?       - Потому что, веришь ли ты или нет, я желаю тебе добра. Как и всем собравшимся под этим кровом.

***

      Рин’даан’хор был уверен, что его убьют. Но его только избили и отправили в ещё более тёмное и мрачное узилище.       Здесь крысы оказались такими наглыми, что карабкались на голову и кусали за пальцы, и Рин’даан’хор, забывший, чей он сын, кричал и плакал, колотя в обитую железом дубовую дверь. Когда же силы оставили его, он опустился на каменный пол. Из-под двери тянуло холодком, но мальчик прижался лицом к узкой щели и жадно дышал свежим воздухом свободы.       Cэй’рия что-то говорила о его отце, об оставшемся в живых дяде, но смысл слов не доходил… Теперь Рин’даан’хор жалел об этом и корил себя за трусость. Но крысы… Мерзкие крысы, подбирающиеся к пальцам босых ног…       Истошно завопив, мальчик пнул жирную крысу, решившую вскарабкаться на него. Крыса злобно пискнула и исчезла в какой-то щели. Возня её товарок загоняла душу сына Мир’та’саана в пятки – ему казалось, что они советуются, как ему отомстить. Они были большими и толстыми, эти крысы, и не хотелось думать, что им позволило так вырасти.       Рин’даан’хор тихонько заплакал. Была бы на его месте погибшая сестра, она не стала бы ныть, ни за что не стала… Как не стали бы отец, мать, Сид’мер’тин, Вин’тай’вар... А он – трус, жалкий трус и сопливый мальчишка.       Кто-то подошёл к двери, остановился. Но Рин’даан’хора волновали только полчища серых тварей.       Крысы были забыты, когда дверь открылась и в темницу втолкнули женщину…       - Мама! – завопил Рин’даан’хор, бросаясь к ней.       Энир’рат с тяжким стоном опустилась на пол. Дверь закрыли и заперли.       Густые чёрные волосы, которые муж так любил целовать и пропускать между пальцами, сбились в один грязный колтун, лицо пестрело синяками. Энир’рат подняла на сына лихорадочно блестящие тёмные глаза.       - Рин’хор, мы обречены… - сказала она и заключила его в объятия.       - Отец спасёт нас, не так ли?       - Если узнает, где мы.       - Отец жив. И вернулся домой. Он знает, что случилось…       - Ему не скажут, где нас искать.       Зачем мать лишает его надежды?..       Энир’рат отпихнула крысу. Обняла сына и поцеловала в лоб. Если мать так нежна, то дело плохо… Мальчик всхлипнул.       - Не смей плакать, - Энир’рат встряхнула его. – Твой отец Мир’та’саан. Всегда помни об этом.       И Рин’даан’хор не дал слезам пролиться.       Энир’рат, отличавшаяся зоркостью глаз, заметила в куче пыли и сора длинную щепку. Посмотрев на бледного, избитого и напуганного сына, Энир’рат взяла её, потом нашла в каменной крошке обломок с самым острым краем, и принялась затачивать.       - Зачем это, мама?       - Мне скучно. Хочу хоть чем-нибудь себя занять. Постарайся поспать, Рин’хор. Я буду отгонять от тебя крыс.