Кровь и ночь. История Линто

      Это не правда, что народы, где главенствуют женщины, слабы и трусливы. Наоборот, там, где вся власть принадлежит женскому полу, мужчины лучше знают свою суть. Наглядевшись на винаийр, Адеша стала в этом уверена. Она помнила и чтила мужчин своего племени, но даже они не были столь воинственны. Мужчина-винаийр в любое время дня и ночи готов к бою; с малых лет он проводит часы за воинскими упражнениями, поэтому его тело быстро и охотно наливается силой. А женщины где-то там, составляют законы и закатывают пиры, без конца смотрят в небо, наблюдая движение светил, или нежатся у фонтанов – пока мужчины готовятся умирать и убивать. Конечно, мужчина-учёный не редкое зрелище, но если он из воинского рода, то большая образованность для него скорее недостаток. Мужчина владеет мечом и копьём, но не всегда пером и чернильницей. Женщины собирают жаждущих приобщиться к знаниям, мужчины находят радость в воспитании из мальчиков и юношей справных воинов. Как только сыну исполняется пять лет, мать уступает его отцу, соглашаясь на то, чтобы видеть своё дитя гораздо, гораздо реже – но зато сколько радости, когда она видит плоды трудов своего супруга!       Адеша знала, насколько они горьки.       По первости она удивлялась, что винаийр не считают победу над дараушами сколь либо важной. Позже поняла: для них это не больше чем набег на дикарей, поход за золотом и юными рабынями. С куда большим воодушевлением винаийр повествуют о битвах друг с другом. Равный противник – вот чего жаждет воин. Да, среди сыновей её народа мало нашлось тех, кто сражался с пришельцами на равных…       Адеша считала, что ей ещё повезло. Правда, она предпочла бы принять смерть вместе со своими братьями и сёстрами, чем влачить жалкое существование рабыней и наложницей. Но её не насиловали, не уродовали – предводитель винаийр приберёг её для одного из своих младших братьев. Она ожидала, что её привезут в пещеру людоедов, заваленную костьми, где в блеске костров будут решать, какую часть её тела съесть в первую очередь, но, к своему удивлению, очутилась в просторном и богатом доме среди статуй, золочёных узоров и тонких, нежных тканей, пышных подушек и просторных залов, а звери в человекоподобных обличиях превратились в полных достоинства господ. И всем этим владела женщина, тоарзаран Мир’аур.       У винаийр правили женщины. А мужчины воевали, и так повелось с начала времён. У тоарзаран Мир’аур не было дочерей; только троих сыновей она родила от единственного мужа. Муж скончался, и все его богатства и воины перешли к Мир’та’саану, старшему сыну. Сид’мер’тин, средний, стал хозяином Адеши. Сперва она думала перерезать ему глотку, пока он спит, но он обошёлся с ней по-доброму, и Адеша, тронутая неожиданной обходительностью, так и не пошла на это, а позже, насколько могла, привязалась к хозяину. Вин’тай’вар, младший сын, так и остался для неё неизведанным существом.       Зато Мир’та’саана она яростно, дико ненавидела.       Троих сыновей родила тоарзаран Мир’аур. Они были уже взрослыми мужчинами, но без спросу присесть не смели при матери. Она учила их порой как маленьких детей. Мир’та’саан, наследник, во всём повиновался ей. Адеша до мелочей помнила тот день, солнечный, тёплый, летний: Вин’тай’вар сидел у матери в ногах, Сид’мер’тин стоял по левую руку, а Мир’та’саан сидел по правую – тоарзаран разрешила. Ваарта Энир’рат, преданная, но почти забытая супруга, стояла позади Мир’та’саана, положив ему ладони на плечи.       Адеше было тошно смотреть на винаийр, но деваться было некуда. Господин велел ждать его у дверей в тронный зал. До неё долетали обрывки разговора:       - Тебе предстоит править после меня, Мир’саан. Плохо, что ты так много времени проводишь вне дома. Твой отец и то чаще бывал под крышей.       Сильный и звучный голос тоарзаран легко долетал до ушей рабыни.       - Не думайте, сыновья, что править это легко. Некоторые хотят власти, как ребёнок хочет сладкого, однако она не прощает легкомысленного к себе отношения. Это большая ответственность… Ты должен быть достоин того, чтобы за тобой шли.       Когда тоарзаран отослала сыновей, Сид’мер’тин догнал Адешу в коридоре:       - Я велел тебе ждать у двери.       - Я дождалась. Вы закончили – и я пошла.       Сид’мер’тин ухватил её под локоть:       - Достанется же тебе однажды.       Он содрал с лица Адеши вуаль. Красивая, непослушная рабыня дёрнулась в его руках. Чья-то тень, скользнув за угол, растворилась во тьме...       - У меня заболела голова, - соврала Адеша. – Я хочу освежиться.       - Ты ненавидишь моего брата.       - И что с того, хозяин?       - Случись что с матерью, Мир’та’саан займёт её место. Его власть и так простирается на многих, но тогда он станет всесилен. Не давай воли своим чувствам, Адеша, потому что месть может быть жестокой… Мой брат не прощает непокорных.       Адеша сказала кротко:       - Да что я, человеческая женщина, рабыня, могу ему сотворить?       Внизу мелькали леса, поля, лента реки, огибающей город. Острые пики гор заливало расплавленное золото уходящего на покой солнца. Эти горы были копией тех, которые создала Альзивриатет как пейзаж для своего с Адешей мирка, одно отличалось – за настоящими известно, что расположено. Екингзааль. Альзивриатет хотела сама во всём убедиться.       Мир’та’саан, Мир’та’саан… Если решат, что ты ослабел…       Мягкие крылья беззвучно разрезали воздух. Альзивриатет хотела полететь в Эритцан и поискать первую жену каатзарана, но её отговорили: Мир’та’саан должен во всём разобраться сам. Но долго сидеть без дела а’стейнар не могла.       Альзивриатет перелетела горы; сверкающие под солнцем заснеженные вершины мелькнули сплошным бело-огненным полотном.

***

      Лиз’аиру лихорадило, и она куталась в покрывало, постоянно жалуясь на холод. Мир’та’саан удостоверился, что ей ничего не угрожает, и оставил в компании Карбиз, Халаной, сэнти-хуурвир и меня. Найтин-дай развлекала её историями, пока Халаной обтирала лоб влажной тканью. Постепенно разговор зашёл о случае в темнице:       - Говорят, что этот нерадивый стражник избил Иэльпи так, что теперь она при смерти?       - Да какая разница, что с этой девчонкой? – всплеснула руками Най-тин-дай. – Любому ясно, что вина лежит на ней. Она защищала своего любовника, только и всего. Стоит ли жалеть? Да и погодите-ка. Это измена, а не «только и всего». Почему каатзаран не приказал умертвить её рань…       - Не нам обсуждать его решения, - перебила её ваарта.       Сэнти-хуурвир обиделась, но сочла за лучшее промолчать.       Застонав, Лиз’аира приподнялась с подушек, отстранив попытавшуюся её остановить Халаной.       - А вот теперь мне жарко, о Эртцезия…       Найтин-дай и Халаной переглянулись.       - Вы придерживаетесь старой веры?       - Ох, просто вырвалось, так мне плохо.       - Первая жена каатзарана верит и поклоняется до сих пор. Но меньше, с тех пор как потеряла дочь.       - Что-то слуги и рабы в последнее время удивляют наглостью. Что эта Адеша, будь она проклята, что тот стражник. Иэльпи всего лишь человек, она бы уступила пыткам. А теперь гадай, умрёт она или выживет.       - Девчонку ещё и рвало, - заметила старшая наложница. – Я осматривала её. Думаю, этот дурак повредил ей что-то в голове. И сломал нос. Мало что осталось от её смазливого личика. А потом каатзаран прогнал меня, и я не знаю, чем там кончилось дело. Но мне всё равно. Иэльпи была ленива и больше думала об украшениях и зеркалах, чем о делах.       - Сан’тоор’нил?..       - То приходит в себя, то опять бредит. Меня к нему часто не пускают.       - Любопытно, что он сказал бы, узнав, что его любовница попалась.       Халаной подала ваарте воды, и та пила и пила, пока не обессилела. Упав на постель, спросила:       - Почему Сан’тоор’нил так ненавидит моего мужа?.. У самого Мир’та’саана я теперь боюсь о чём-либо спрашивать...       Найтин-дай рассказала всё то же, что рассказывала мне.       - Вот как? Так причина всему любовь?       - Любовь, превратившаяся в ненависть. Вы должно быть знаете, что нет чувства сильнее. Ваарта Энир’рат была так красива в юности… Я помню её: гибкая, тоненькая девочка. Сан’тоор’нил каждый день старался быть рядом с ней. Но увы, всё проходит.       Каждый из нас заметил грусть в словах сэнти-хуурвир. И Халаной вскочила со своего места у изголовья ваарты, поклонилась ей… Звякнули золотые браслеты, обильно увивавшие изящные запястья, и Халаной закружилась по покоям, напевая весёлую песенку. Найтин-дай захлопала, а наложница, доказывая, что не зря является её ученицей, старалась вовсю. Ваарта оживилась.       - Как она красиво танцует и поёт.       - Да, она такая, - в голосе Найтин-дай звучала неприкрытая гордость. – Я и из других сделаю умелиц и красавиц, дайте срок.       Краем глаза я заметил, как поморщилась Карбиз. Впрочем, сэнти-хуурвир хвалила её больше всех из троицы. Даже так – единственную хвалила.       Халаной выгнулась так, что я испугался, что её хребет не выдержит, и встала на руки. Сердце дрогнуло при воспоминании о незадачливой танцовщице с ножами. Но Халаной была старше и на вид сильнее… она бы выжила… наверное.       Глаза ваарты сверкали.       - Я бы хотела уметь так же. Отец считает, что девушке из хорошего рода недопустимо плясать, будто рабыне какой, но я хотела всегда…       Сэнти-хуурвир чуть не вскочила.       - Я бы помогла вам научиться. И с радостью послушала, как вы поёте. Каатзаран любит женщин, ценит их красоту. Но ум, утончённость и владение искусствами тоже!.. Ваарта Энир’рат тоже славно поёт. Вернее, когда-то пела…       Ваарта хлопнула в ладоши.       - Что же, решено. Я буду брать у тебя уроки. Тайно. А потом удивлю супруга.       Найтин-дай склонилась над ней и что-то сказала прямо в ухо. Ваарта счастливо рассмеялась.       Когда ваарта пожелала покоя, то она отослала всех, кроме меня. И первым делом она сказала:       - Не кори себя за неудачу. Во всём виноват этот тупоумный стражник. Надеюсь, тебя он не тронул?       - Нет ваарта… - Я глубоко вдохнул, прикрыл глаза. - Прошу, выслушайте меня. И если сочтёте мою просьбу дерзкой…       - Говори.       - Вы сказали, что ваш отец против того, чтобы вы учились танцам… Так вот… я тоже кое чего желаю, что не соответствует моему положению.       Я осмелился открыть глаза. Ваарта смотрела на меня без гнева, но с любопытством.       - Я родился в деревне, - продолжил я, воодушевлённый этим. – Мои отец и мать неграмотны. Братья тоже. И раз уж я ваш слуга, и мне предстоит многое подле вас видеть…       Ваарта перебила:       - Постой. Я поняла, к чему ты клонишь. Но быть учёными людьми дозволяется только мастеровым. Ты из деревни, тебе не к чему были науки.       - И всё же я прошу вас: позвольте мне научиться хотя бы писать и читать.       Ваарта закрыла лицо руками и надолго так застыла.       - Я уже говорила, что слуги и рабы наглеют?.. – она прервала наконец тягостное молчание. – Линто… За одну такую просьбу тебя бы высечь.       Мне стало холодно и неуютно, заныла рука…       - Но твоя дерзость мне отчего-то по нраву. Ты ни разу не огорчил меня. Так и быть – я уважу твою просьбу. Я уж думала, ты попросишь дать тебе ещё денег. – Ваарта улыбнулась. – Но твоё желание куда как достойнее.       Она смеялась надо мной, но меня это не задевало. Она согласилась!.. Согласилась. Ваарта приподнялась на локтях и строго посмотрела на меня.       - Но это должно остаться тайной. Никто, особенно каатзаран, ничего не должен знать. Не болтай, Линто.       Я поклонился ей.       - Не беспокойтесь, я всё понимаю. Я буду нем.

***

      Легконогая стройная девушка часто являлась к нему во снах. Там она неизменно была с ним, улыбалась только ему. И не было Мир’та’саана, сына Мир’аур. Пожалуй, Сан’тоор’нил больше многих жалел, что тоарзаран родила только сыновей. Энир’рат по плечо ему и хрупкая-хрупкая, как статуэтка из хрусталя, глаза сверкают на милом лице. Ей десять: она смеется звонче всех девиц, но Сан’тоор’нилу она кажется неказистой и нескладной – неправильно выросшее деревце. Ей почти пятнадцать: он влюблён в неё и рад лишний раз взять за руку. Ей восемнадцать: столица ликует, тоарзаран Мир’аур милостиво улыбается, соединяя руки мужа и жены, а Сан’тоор’нил скрипит зубами; наверное, стоило не приходить, но Сан’тоор’нил обрёк себя на пытку. Красота увлекает, но она же губит.       Какое счастье – страдания недолгие. Скоро Сан’тоор’нилу стало всё равно. А кажется это или так и есть не важно. Кто не добился гордого сердца винаийрской красавицы может достать сколько угодно тел человеческих… Сан’тоор’нил так и делал, и образ черноволосой статной Энир’рат тускнел, тускнел, тускнел…       Пока не явились а’стейн’р, а Мир’та’саан не получил власть в свои руки. Сан’тоор’нил понял, что пора выступить ему. И каким же наслаждением стало поднимать восстание, разграблять опрометчиво покинутый дом каатзарана, убивать его наложниц… наматывать на кулак длинные чёрные волосы Энир’рат. И видеть раздавшиеся бёдра и повисшую грудь, подурневшее лицо той, ради кого в юности был готов пожертвовать жизнью. Слышать, как уста, которые рад был зацеловать, исторгают из себя мерзкое слово «предатель».       Но всё же зря он тогда ударил Энир’рат.       Чьи-то губы касаются его лба. Они мягкие и влажные, легко скользят по разгорячённой коже. Может, он ранен, может заболел, и происходящее бред, но есть ли смысл размышлять об этом?.. Сан’тоор’нил открывает глаза и видит над собой лицо Энир’рат.       - Нет!!!       Сан’тоор’нил хотел стереть ручейки пота со лба, но оказалось, руки по-прежнему привязаны. Рваться не осталось сил. Вместо Энир’рат на него смотрела смерть.       У смерти красные злые глаза и бледное лицо. Красивое лицо мужчины.       - Убирайся!!!       На лоб легла холодная рука.       - Закрой рот. И смотри.       Женщина на грязном полу, среди преющей соломы и крысиного помёта… Чёрные волосы скрывают стан, лицо закрыто руками. А к её ногам прижимается мальчик. Это мать и сын, и они страдают. Сан’тоор’нил понимает, что этим двоим не место на столь жалком ложе. Жена и сын ненавистного Мир’та’саана не заслуживают участи быть сожранными крысами, копошащимися вдоль стен. У грязных хвостатых тварей пока не набралось достаточно смелости, чтобы сгрызть пленников, но всё к тому идёт. Сан’тоор’нил пытается убедить себя, что ему всё равно, что лицо Энир’рат до костей обглодают крысы, изгрызут исхудавшие руки… Тут Энир’рат поднимается, и с губ Сан’тоор’нила срывается крик: это та девушка, которую он любил.       Нет! Она принадлежала другому. Она выбрала Мир’та’саана. Сан’тоор’нил пролил кровь и привёз ей издалека дорогое ожерелье, и положил своё сердце ей под ноги, а она отказала. Энир’рат спокойно и даже гордо поведала, что любит другого и хочет выйти за него замуж. И вышла проклятой золотой осенью.       Сан’тоор’нил видит себя подле Энир’рат. Она с трудом поднимается. Мальчишка по-прежнему спит. Лучше всего снести ей голову, - в руке обнажённый меч, - но Сан’тоор’нил выпускает его. Она сопротивляется, кричит, но он сильнее. Он целует её вне себя от восторга, ибо это то, чего душа и тело желали много лет. Сан’тоор’нил весь в своей крови, он тяжело ранен, по его следу погоня – а он не может выпустить из объятий Энир’рат.       - Я хочу жить!!!       - Вот и живи.       Сан’тоор’нил с яростным воплем вцепился в горло склоняющейся над ним твари.       Напрасно. Это существо намного сильнее его.       - Уймись.       К своему удивлению, Сан’тоор’нил подчинился. Ему редко приходилось кого-то бояться. Вспышка злобы ни к чему не привела, если не считать боли в потревоженных ранах. Сан’тоор’нил узнал пленившего его гада. Стоит, ухмыляется. А за дверью наверняка выжидает «каатзаран».       Сан’тоор’нил оказался прав. Мир’та’саан вошёл почти сразу, как его соперник подумал о нём.       - Он выздоровел?       - Очнулся, - ответил а’стейн. - Его раны заживут, даю тебе слово.       Мир’та’саан склонился над кроватью:       - А я уж думал, что ты умрёшь.       Сколько сил нужно, чтобы не плюнуть ему в лицо!..       - Как… видишь… нет.       Горло едва выпускает слова наружу.       - Я хочу знать всё то же: где мои жена и сын?       Сан’тоор’нил тихо засмеялся. Как и у всех смертных, у Мир’та’саана тоже есть слабости. Энир’рат… Говорят, муж очень любил её; но не ничто не продолжается вечно. Что у тебя останется, каатзартан, если жизни твоих жены и ребёнка оборвутся? Новых наделаешь новой жене?       - Говори…       - Может, он скажет мне?..       - Нет, Астоор. Он не выдержит. Умрёт.       А’стейн мерзко улыбнулся.       - Только не у меня. Оставь меня с ним наедине.       Сан’тоор’нил чувствовал жуткую слабость.       - Энир’рат…       Отстранив Астоора, Мир’та’саан посмотрел пленнику в глаза.       Сан’тоор’нил прошептал опять, наслаждаясь гневом и смятением давнего врага:       - Энир’рат…       А’стейн вернул ему смысл жить дальше, сражаться и мстить.       - Ты скажешь, где они.       - Я хочу твою жену… И она останется моей…       Сознание померкло.       Взбешённый Мир’та’саан повернулся к Астоору:       - Ты это что наделал?!

***

      На сей раз каменный лик Эртцезии был мёртвым. Полуприкрытые веками глаза не мерцали, с губ пропал влажный трепетный блеск. Двое мужчин стояли перед статуей на коленях: один опирался на обнажённый меч, другой протягивал богине лежащий на блюде венок из лилий. Неизвестный мне мастер с таким тщанием подошёл к своей работе, что можно было разглядеть прожилки на лепестках и крапинки на тычинках. Жрец и воин. Лицо второго показалось мне знакомым, и я подумал, что эти статуи сотворены относительно недавно. Я долго гадал, кого же мне напоминает лицо коленопреклонённого воителя. А когда понял, то похолодел: Мир’та’саана. Но не его самого, а кого-то, весьма похожего.       На плечо опустилась рука и я вскрикнул.       - Не бойся.       На меня с улыбкой взирала Найтин-дай.       - Кто это? – спросил я.       - Тот, кто изваял эти скульптуры, брал за основу воина отца нашего каатзарана.       Я оказался прав насчёт этих статуй – они были сделаны не так давно.       - И кто это был?       - Приезжий мастер. Тоарзаран Мир’аур осыпала его милостями за эту работу, ведь он воскресил облик её любимого мужчины. И ваарта Энир’рат была рада: она до сих пор чтит древний культ. Тебе они по нраву?       Ну как сказать… Красота всегда пленяла меня, но красота этих статуй вызывала трепет и даже ужас.       - Они великолепны. Вот я и решил рассмотреть их поближе. А другой? Жрец.       - О, я поняла тебя. Думаю, никто. Воображение мастера.       - Вот оно что…       - Ложись-ка ты спать, Линто. Старая Нэди терпеть не может, когда у служек всё валится из рук.       - Хорошо, я пойду спать.       Но я солгал сэнти-хуурвир.       По приказу Мир’та’саана Иирте отвели личные покои и приставили к ней пожилую служанку. Но старуха громко храпела на соседней кровати, и нам с Ииртой было нечего бояться.       Кто мог спать в эту ночь? Иирта ещё не совсем оправилась и была бледной и несчастной, но несмотря на бескрайнюю усталость её мучила бессонница. Она лежала, сложив руки на округлом животе и смотрела на меня. Она недавно плакала – я видел красные пятна на бледном, как у покойницы, лбу. Если так пойдёт, то наложнице Мир’та’саана настанет черёд покинуть этот мир… Мне было больно и жутко, но я не показывал виду. Я смотрел на Иирту, а видел нежный цветок, выставленный на мороз.       - Ты видела статуи, Иирта? Они очень красивы.       - Нет. Я же почти не выхожу.       - Ты поправишься, и я покажу тебе их. Или ты найдёшь сама. Тебя не обижают тут?       - Нет. Даже ваартан меня не трогает. Он заходил ко мне перед тем, как я легла. Сказал, чтобы я береглась.       Было бы ей легче, если бы она любила его?.. Она боялась господина, и этот страх выпивал из неё последние соки. Я же видел рубцы от плети на её плечах.       - Не страшись. Он понимает, что если будет с тобой жесток, ты потеряешь ребёнка. Это уже едва не случилось. Нет, он не станет испытывать судьбу.       Иирта поёжилась. По её вискам потекли капельки пота.       - Я понимаю. Но меня мутит не от этого. То, чем меня напоили… Это же был яд?..       - Как знать. Бывает, женщинам не нужна обуза, и они вытравливают плод. Едва ли то снадобье было ядом.       - Мне не нужен этот ребёнок, - Иирта не удержалась и всхлипнула. Я пересел поближе к ней и накрыл её руку своей. – И мне не до статуй и прогулок… Я не сплю, Линто. Я чувствую под рукой, как оно шевелится внутри меня. Разве пора?       - Я не знаю, я ведь не повитуха.       По сути, тогда мы были детьми. Что мы знали? Перед тем, как ронять на траву и задирать подол, Иирту не предупредили, ЧТО будет с ней, если она понесёт.       - Я не хочу, чтобы оно узнало жизнь. Но и ненавидеть не могу.       Её взяли силой. Как она может любить то, что зародилось в её чреве после этого?..       - Может, Мир’та’саан заберёт у тебя ребёнка, как только он родится, и тебе не придётся нянчить его. Или… Самое большее выкормишь, а там вас разлучат.       Иирта прижалась к моему плечу.       - Пусть тогда сразу забирает… Я боюсь полюбить. Знаешь, я ведь тогда вышла набрать ягод… Я и не слышала, как подъехали винаийр. А потом меня поймал молоденький воин и притащил к своему ваартану. Вижу – сидит в седле, красивый и страшный одновременно, брови сведены… Он был зол. У меня стали спрашивать, есть ли разрешение от нашего хозяина собирать ягоды в этом лесу. Ты знаешь, что имеется в виду, ты ведь тоже… У меня было. Но он не оставил меня. Уж не знаю, о чём беседовали он и наш господин, но Мир’та’саан меня выкупил. Наверное, я была так напугана, что не подумала, что могу зачать… Но это произошло. Бабушка согласилась, чтобы я прислуживала, но она небось до сих пор не знает, что он со мной сделал ещё…       - Не надо о таком вспоминать.       Старуха перестала храпеть и повернулась на другой бок, оказавшись к нам лицом.       - Ох…       - Она же не проснулась.       Иирта отстранилась.       - Но ты всё же уходи. Почему ты не боишься меня навещать?.. Линто?..       - Тихо.       Я соскочил на пол и бросился под кровать, от души надеясь, что Иирта не сделает какую-нибудь глупость, которая меня выдаст. Но она всё поняла и замерла в кровати. Наверное, притворилась что спит. Плохо смазанные петли заскрипели, когда открылась дверь. Хорошо, что не громко. Я увидел пару сапог. Вот они подошли ближе к кровати, послышался шелест и шорох одежд… Мир’та’саан? Неужели он?       Тем временем вошёл кто-то ещё. Страх затопил меня с головой. Что, если это пришли убить Иирту?!       - А эта старая рухлядь спит.       Я узнал голос Мир’та’саана. Он был тем, кто зашёл вторым.       - Девчонка тоже.       Астоор! Я мало его знал, но этот холодный тусклый голос запомнил навсегда.       - Все спят, - в голосе Мир’та’саана была насмешка. – Только нам не до сна.       - Тебе точно нужно, чтобы эта дурочка выжила и произвела на свет ребёнка?       - Пусть он или она родится. Ты знаешь, что моя дочь мертва, а сын ещё мал и теперь неизвестно где.       - Разве дитя наложницы имеет какое-то значение?       Мир’та’саан оставил этот вопрос без ответа.       - Меня больше волнует то, что ты сделал с Сан’тоор’нилом. В юности он был влюблён в Энир’рат. Но годы успокоили его. Так я думал. А теперь Сан’тоор’нил сказал, что заберёт мою жену себе. После тебя.       Астоор возразил:       - Не после меня. Эти чувства всегда жили в нём, я лишь воспользовался ими, чтобы ему было ради чего возвращаться в мир. Неужто он тебе соперник?       - Он едва ли справился бы со мной в дни нашей юности. Да и сейчас тоже. Ему больше по нраву заговоры, чем честный бой. Сколько притворялся верноподданным… Даже моя мать не разглядела змею.       - Моя приятельница Альзивриатет, должно быть, летит в Екингзааль. Вряд ли она вернётся с добрыми вестями.       Мир’та’саан горько рассмеялся.       - Ты мастер успокаивать, Астоор. Этого у тебя не отнять.       Полностью чёрные сапоги принадлежали Астоору. Он подошёл ближе к кровати. Мир’та’саан посторонился.       - Она скоро поправится. Она слаба из-за того зелья, которое ей дала Иэльпи, но…       - Так это Иэльпи? – прорычал Мир’та’саан, перебивая а’стейна.       Астоор хмыкнул.       - Я многое вижу и знаю. В числе прочего - что под кроватью твоей наложницы лежит и слушает нас раб Лиз’аиры.

***

      Дом у подножия гор, кровать, скамья в окружённом забором дворике – вот и вся её теперешняя жизнь. Адеша больше не желала здесь находиться, но как выбраться не знала. Только понимала, что без Альзивриатет это едва ли получится.       Адеша вышла на тёмный двор:       - Хватит! Я хочу покинуть это место! Альзивриатет!       Вдали послышался вой песчаных собак.       А’стейнар описала круг над полем. Это для человеческих ушей стояла тишина, густая и пряная от летних запахов, хоть намазывай на хлеб как мёд. Альзивриатет слышала и резкие голоса, и ржанье боевых коней. Пора бы уже возвращаться, всё ясно, но как сладостен полёт, как приятен воздух в перьях крыл. Из совиного горла вырвался скрипучий крик. Она одна, в ином мире, покуда не знавшем о её преступлении, свободна…       Тьма, надвинувшаяся с запада, гремела оружием и воздух пах непролитой пока кровью.