Глава 7
28 апреля 2019 г., 19:22
Мир’та’саан и Сид’мер’тин очень похожи. Оба красивые, с густыми чёрными волосами, только глаза разные – у одного тёмно-синие, у другого голубовато-зелёные, как волна. Если они улыбались, то становились видны ровные зубы и чудесно заострённые клыки - гордость винаийр. Мир’та’саан вылитый отец; ему пророчили такую же судьбу, а его брату… Сид’мер’тин любил читать. Мир’та’саан предпочитал следовать по пути отца, чаще называясь по его имени, чем по имени матери. Сид’мер’тин всегда был худощав, а у каатвана в тринадцать лет широкие плечи и сильные мышцы красивых рук, твёрдые от мозолей ладони. Сид’мер’тин любил сидеть на коленях молодых служанок, а Мир’та’саан даже на признанную красавицу Энир’рат лишний раз не смотрел до поры. Впрочем, несмотря на различия, братья любили друг друга.
Ну и что с той любви, судьба?.. Что с той любви?..
Рид’зеир’тан хорош верхом на вороном коне. В густой бороде, иссиня-чёрной в молодости, нити седины, но стан по-прежнему крепок, а голос звучен. Тоарзаран Мир’аур услышала его чуть ли не первой, но сдержалась и первым делом пошла к сыновьям:
- Ваш отец вернулся!
Тоарзаран носила только платья и не утруждала себя – недавно во чреве зашевелилось дитя, и она боялась ему навредить. Но нет ничего хуже ожидания любимого мужчины, когда ты на сносях и не знаешь, вернётся ли он. Но Рид’зеир’тан вернулся.
Мир’та’саан молча бросился мимо матери, а Сид’мер’тин остановился, чтобы обнять её и прижаться губами к большому животу. Тоарзаран не смогла удержаться и погладила его по волосам.
Мир и любовь. Детство Мир’та’саана и Сид’мер’тина можно было назвать счастливым, не покривив душой.
Китика, верная няня, смотрела на них из окна, и в её душе шевелилось неясное чувство тревоги.
Однажды Китике пришлось разнимать Мир’та’саана и Диир’уай’ерна. Мальчики крепко дружили, но порой слугам приходилось бывать свидетелями таких вот некрасивых сцен.
- Не смей меня трогать, ты, грязное создание, - вот что сказал тогда Китике её воспитанник, когда она с трудом оттащила его от злобно ругающегося соперника. В ту пору Мир’та’саану исполнилось только семь, однако он уже твёрдо усвоил разницу между рабами и хозяевами… Китика любила его, но он часто причинял ей боль. Впрочем, разве пристало жаловаться? Мир’та’саан относился к ней намного лучше, чем к другим людям.
Из носа Диир’уай’ерна текла кровь, а у юного каатвана оказалась разбита бровь после соприкосновения с каменным полом, но они быстро забыли о ссоре и весело возились. Тоарзаран Мир’аур строго настрого запретила няне своего сына утешать и жалеть его. Мир’та’саан должен стать воином, а едва ли это выйдет, если служанки начнут над ним причитать. Ваартан Рид’зеир’тан был того же мнения. И он не утруждал себя разговорами с прислугой; Китика не была исключением, хоть пеленала, купала и забавляла каатвана с младенческого возраста.
Родился Сид’мер’тин (при дворе уже начали шептаться), а восемью годами позже Вин’тай’вар (при дворе поняли, что ждать ребёнка женского пола не следует),и Китика, как полагалось, нянчила их. Она дожила до преклонного возраста по меркам своего народа, но до сих пор не понимала, как можно так желать и ждать дочерей. Она любила Мир’та’саана в том числе и за то, что он был мальчиком. И радовалась появлению у него братьев.
Пока двухлетний Сид’мер’тин под встревоженными восклицаниями приставленных к нему служанок беззаботно носился за бабочками во внутреннем дворике, его старший брат учился у отца владению оружием, а у матери всему тому, что полагается знать правителю. С няней Мир’та’саану больше не было интересно. Правильно, ведь его путь устремлён ввысь.
Это сон, это только сон… Мир’та’саан поворачивал в руках меч отца и не верил, что всё кончилось так. Подобно грозе в душный день макушки лета в груди клокотал гнев. Сейчас даже ласковые слова Энир’рат не смогли бы его унять.
- Теперь он твой, - сказала мать, передавая ему меч. Мир’та’саан видел её лицо – белое от горя, но спокойное. – Не опозорь его.
Будто отец сможет увидеть славу сына или его позор… Мир’та’саан со злобой вогнал меч в ножны. Проклятые, проклятые екингзаальцы! Он чувствовал к ним настолько сильную ненависть, что был готов дать зарок убивать их всюду, где бы ни встретил.
***
Мир’та’саан вытащил меня из-под кровати Иирты за шкирку. - Ты снова посмел? Я молился, чтобы Иирта проявила благоразумие и продолжила притворяться спящей, но она вскочила и упала господину в ноги: - Пощадите его! Это я, я его позвала! - Иирта! – вне себя от ужаса вскричал я. Астоор громогласно рассмеялся, и старуха-служанка зашевелилась на своей кровати, а потом и вовсе поднялась. Мир’та’саан отпихнул Иирту сапогом, его глаза люто сверкали из-под сомкнутых бровей. - Что? Что такое? – слабым голосом вопрошала старуха, вертя головой по сторонам. - Нет! Я пришёл к ней по своей воле! Астоор всё смеялся и смеялся, уперев руки в бока, уж не знаю, над кем больше: надо мной, не чаявшем вырваться из хватки каатзарана или над самим каатзараном, белым от гнева. Смех а’стейна взбеленил Мир’та’саана ещё пуще. Иирта, плача, подползла к нему. - Ваартан! - Ты… - зарычал Мир’та’саан. – Знаешь же, как обманывать меня?! Астоор умолк столь же внезапно, как и засмеялся. Я умудрился заметить, что глаза у него алые-алые, как два уголька. Каатзаран швырнул меня на пол, себе под ноги, и Иирта вцепилась в меня мёртвой хваткой. Я боялся и за себя, и за неё, и, почему-то, за Лиз’аиру; все виды расправ пронеслись перед моим внутренним взором. - Пойдёшь к своей ваарте, - сказал каатзаран мне. – Думаю, моя жена ещё не спит. Его взгляд не обещал мне ничего хорошего.***
Иэльпи визжала и кусалась, но грузный стражник продолжал своё дело, поднимаясь и опускаясь над её обнажённым телом. Цепи звенели по полу. Охая и отдуваясь, стражник перевернул её на живот. Впившись толстыми грязными пальцами в спутанные девичьи волосы, он уткнул свою жертву щекой в каменные плиты, пахнущие мочой и кровью. Иэльпи вырвало, но мучителя это не смутило. - Нет… - простонала Иэльпи. – Прошу… Худые, широко разведённые ноги рабыни быстро покрывались синяками. - Хватит, дай уже мне. Это не выдержал второй стражник, помоложе. Иэльпи со стоном ощутила, как толстый вышел из неё. Но счастье продлилось недолго – молодой лёг сверху. - Пожалуйста… Молю… Юнец грубо сжал пальцами её груди. И снова толчки, укусы, удары по ягодицам. Иэльпи рыдала в голос, умоляла, вопила, но распалённые похотью мужчины не унимались. Служанка услышала третий голос, и с ужасом поняла – пришёл ещё один, желающий поживиться её телом. И она не ошиблась. Вязкое, горячее пролилось на бёдра, и третий мужчина, поставив её на колени и локти, сунул пальцы, второй рукой принимаясь ласкать себя. - Противно после вас. Я уж так. Иэльпи снова вырвало, и она потеряла сознание. - Помогите… Умоляю… Нет… Иэльпи заплакала в полубреду. Троица стражников ушла, оставив её голой, с бесстыдно раскинутыми ногами, под которыми собралась лужица семени. Каатзаран запретил её бить, но существует много способов сломить дух и причинить боль. Если её кто-то увидит такой, она уж точно умрёт от стыда. Сан’тоор’нил… Что бы он сказал, увидев свою любовницу в таком вот положении? Заскрипела дверь и послышался звук шагов: по лестнице кто-то спускался.***
Я едва ноги переставлял со страху. Но стоило мне замедлиться, как Астоор пихал меня в спину, и чтобы не упасть, и я снова шагал. Лестница далась мне с удвоенным трудом. В темнице ещё сильнее пахло мочой. А ещё – кровью и рвотой. Я услышал слабый девичий стон. Иэльпи? Что с ней сделали? А увидев, что, я чуть было не лишился чувств. Девушка лежала обнажённая, и белое, будто бескровное тело пестрело синяками. И оно шевелилось, тянуло закованные руки в пустоту – сознания не было. А пахло вот ещё чем – потом. Крепким мужским потом. Я проклял своё обоняние. - Сан’тоор’нил! – закричала Иэльпи. Что с ней сделали было ясно как день. Невозмутимый Астоор подошёл к ней, дотронулся до её искажённого мукой лица, погладил пальцем искусанные губы, и меня отчего-то заворожило это зрелище: непонятное создание склонилось над обнажённой девушкой, чёрное над белым. Иэльпи содрогнулась, взвыла… Она дрожала и билась, будто её снова брали силой, и кричала, кричала… - Хватит! – взвизгнул я. Липкое очарование меня покинуло. Астоор поднялся. - Больно громко вы, люди, вопите. Иэльпи открыла глаза и привстала. - Сан’тоор’нил?.. Может, мятежный винаийр был с ней нежен. Ладонь а’стейна легла на исцарапанную щёку служанки. - Ты провинилась перед своим каатзараном, милая. Мы знаем, ЧТО ты сделала и зачем. Я отступил назад и прижался спиной к стене – ноги были как ватные. Бежать было некуда – дверь каким-то непостижимым для меня образом закрылась на замок. Стало тихо, как на заброшенном могильнике. Кап. Кап. Тонкий крысиный писк. - П-прошу… - Иэльпи зарыдала. – Кто вы? Спасите… Астоор поставил её на ноги. Он провёл ладонью от её лица до коленей – и жуткие синяки исчезли, заросли царапины и ссадины. Дрожащая Иирта повела точёными плечами. Я оказался прав – она красива. Опухшее лицо преобразилось, светлые волосы заструились водопадом. Астоор отступил от неё, наверное, хотел полюбоваться работой. От страха я забыл, как удивляться. Я в ловушке. Если это… существо захочет со мной расправиться, смерть моя будет страшной. Однако а’стейн не смотрел на меня, его взгляд был прикован к белому как мел лицу служанки. Цепи зашевелились, будто змеи. Иэльпи потянулась к Астоору, и её уста исторгли полный сладострастия стон. А’стейн взял её за плечи и притянул к себе. - Прошу… Это было в некотором роде ещё ужасней. Иэльпи извивалась в объятиях Астоора, а он неторопливо целовал её шею и плечи, лез пальцами между бёдер… И вдруг оттолкнул девушку от себя! - Мерзость… Я хотел кричать. - Мир’та’саан желает, чтобы ты была наказана. Что же, я не тороплюсь выполнять его повеления, но это доставит мне радость. Астоор повернулся ко мне: - А ты смотри, мальчишка, смотри и запоминай. Что-то подобное будет и с тобой, если продолжишь испытывать терпение стоящих выше тебя. Иэльпи обхватила свое горло ладонями. Она начала задыхаться. Её широко распахнутые глаза наполнились звериным ужасом. Астоор ударил её по лицу. - Ничтожная мразь… Служанка упала и стала корчиться, протягивая руки к новому палачу. Я почувствовал ненависть Астоора к людям, ко всем без исключения. Она висела плотным облаком. Я стоял, дрожа, у стены, и впервые не корил себя за трусость. Казалось нормальным, что я желал кататься у а’стейна в ногах, умоляя о милосердии. Милосердии, которого не получу. Ни за что, никогда. Я плакал и трясся, как лист под порывами ветра. А’стейн ничего не делал, просто стоял над Иэльпи, и она умирала… Умирала… Она билась на полу, заливая его кровью. Я прижимался спиной к стене и не мог отвести глаз. Я хотел отвернуться, но будто кто-то держал меня за подбородок. Слёзы катились беспрестанно. Иэльпи перевернулась, встала на четвереньки… Её живот сокращался, и её рвало кровью и кусками внутренностей. Астоор засмеялся. И это был не тот весёлый смех, пока он был свидетелем сцены между каатзараном и зарвавшимися слугами. Астоор, смеясь так, как сейчас, был похож и на бешеного пса, и на стервятника, страстно желающего отведать источающей зловоние плоти, и на ворона, приветствующего смерть. Я не выдержал и завопил, ноги подкосились, и я упал. А жуткая чёрная дрянь всё смеялась и смеялась, пока Иэльпи билась в судорогах у её ног. Кровь девушки дотекла и до меня. Повинуясь непреодолимой силе, я приподнялся: Иэльпи лежала неподвижно, изо рта густо лилась вишнёвая жижа. Я закричал и меня вырвало – у неё больше не было глаз. Они лопнули и вытекли. Астоор замолк и подошёл ко мне. - Ты запомнишь эти события, Линто, ведь так? Неподалёку от меня кто-то зашевелился. Я обернулся и понял, что пришёл Мир’та’саан. Больше того – он был тут почти всё время, пока Астоор убивал Иэльпи. Но не это поразило меня, а то, что лицо прославившегося своим мужеством винаийр было белее мела от страха, и протянутая ко мне рука дрожала. Должно быть, каатзаран в полной мере осознал, каких созданий занесло в наш мир. Осознал и я.***
Кровь и пот заливали глаза. Сквозь пелену Мир’та’саан увидел склонившуюся над ним ваарту Хуан’фер. - Помоги мне… встать… - Одумайся! Ты должен вернуться к матери! Коня убили, и его туша придавила ноги, а упав, Мир’та’саан ударился затылком об землю, и в волосах было мокро, липко и горячо. Каатван то и дело терял понятие, где верх, где низ и где какая сторона. Знал одно – надо убивать врагов. Он с хрипом втянул в лёгкие воздух. Его воины (воины отца когда-то), побеждали, это ясно. Снова побеждали… Но как же так, что без него?! - Я вернусь … Тот не вождь, кто оказывается позади своих бойцов. Уж точно нечеловеческое усилие – и окровавленная туша коня слегка поддалась. Но это многого стоило Мир’та’саану. Он потерял сознание от боли и тошноты, завязавшей желудок в узел. Когда Мир’та’саан пришёл в себя, то понял, что лежит головой на чьих-то коленях. Мать? Энир’рат? Но это ваарта Хуан’фер . - Что?.. - Всё кончено. Отдыхай, Мир’саан. Так зовут мужчин только самые близкие. - Он пришёл в себя? Диир’уай’ерн. Мир’та’саан потянулся к побратиму, и их пальцы соприкоснулись. Диир’уай’ерн не ранен, только очень устал, и оттого едва держится на ногах. А вот подошла Фалт’юза. Они трое всегда вместе, не разлучить. - Тебе будут нужны такие, сын, - сказала однажды мать. – Готовые отдать за тебя жизнь. И подобной преданности не добиться ни страхом, ни подарками, ни лестью. Только любовью и верностью. Ты принадлежишь им так же, как они принадлежат тебе. Запомнишь это и будешь хорошим вождём. То же самое твердил отец… Отец… Мир’та’саан считал, что отомстил за него. Но мало. Ненависти и мести всегда мало достигнутого, они как огонь, пожирающий сухую листву. Возвращение в Эритцан вышло не таким, каким представлялось Мир’та’саану. Сколь мягко не ступал конь, доставшийся от какого-то павшего воина, каждый шаг отдавался болью в голове. Перед глазами двоилось. Мир’та’саан стискивал зубы, чтобы не стонать. В голове всё перевернулось, вызвав новый приступ тошноты, когда он спрыгнул с седла. Ваарта Хуан’фер взяла его под локоть: - Твоя мать счастлива, что ты вернулся живым. Она не покажет этого, но она счастлива. Каатван благодарно кивнул ей, не пожалев больной головы. Хуан’фер и Мир’аур дружили с детства и знали друг о друге если не всё, то почти. Юный Мир’та’саан понимал, каково это. Диир’уай’ерн ехал чуть позади, и, скосив глаза, каатван мог его увидеть. Как и Фалт’юзу, происходящую из круга ремесленников, но ставшую воительницей. Прохладно, ведь уже середина осени. Ветер овевал пылающее лицо. Мир’та’саан вместе с ваартой Хуан’фер поднялся по ступеням и увидел на террасе мать в окружении женщин из свиты. Братья тоже были тут; Сид’мер’тин держал на руках жмущегося к нему Вин’тай’вара. Мир’та’саан навсегда запомнил этот вечер: тоарзаран Мир’аур, давшая ему жизнь, стояла прямо и гордо, будто одна из статуй внутри дома, а братья смотрели на него один с восхищением, другой с надеждой, что каатван возьмёт на руки, а может, даже снизойдёт до игры. Семья, его семья… И тут в толпе мелькнуло нежное лицо в обрамлении иссиня-чёрных волос – Энир’рат. Она протиснулась между женщинами и встала подле тоарзаран. Мир’та’саан разглядел румянец на щеках подруги, и сердце застучало, как после долгого бега. Энир’рат ждала его. Тоарзаран распахнула руки: - Сын мой. Ты вернулся, так заходи. Ему бы обнять её, прижаться к груди, вскормившей его молоком, но, подойдя, каатван только поклонился в пояс, коснувшись рукой видневшейся из-под подола туфли… Сан’тоор’нил, а также его мать и бабушка гостили у тоарзаран Мир’аур, будучи её дальними родственниками. Мир’та’саан увидел ваарту Сан’вер и ваарту Ими’вер, но вот Сан’тоор’нил что-то не спешил приветствовать своего будущего правителя. Не было его и среди встречавших победителя-каатвана. Смутно Мир’та’саан ощущал неприязнь Сан’тоор’нила к себе, но не задумывался над её причинами. А сейчас ему было не до гнева или обиды – он отдыхал. Тонкие белые пальцы Энир’рат расплетали косы, мокрые от пота и крови из заново открывшихся ссадин, невесомо касались лба, висков, шеи… - У тебя тут такая шишка. И почему ты на другом коне? Твоего убили? - Да. Энир’рат вздохнула. - Я однажды упала со своей Нарри. После этого мать несколько недель запрещала мне даже подходить к конюшне и лошадям. Что бы там ни было, вам, мужчинам, легче. Зря она заговорила о таком. Мир’та’саан знал, как мать Энир’рат относится к нему и знал, почему. Тоарзаран Мир’аур родила от Рид’зеир’тана только сыновей… Отложив гребень Энир’рат взяла каатвана за руку. Их губы соприкоснулись, и ни один из них не заметил, как к полуоткрытым дверям кто-то подошёл, постоял несколько мгновений, а затем столь же тихо удалился. Всего через три года Мир’та’саан и Энир’рат станут мужем и женой. - Ты уезжай, сражайся, а я буду тебя ждать, - сказала Энир’рат. Когда тебе пятнадцать, такие слова говорить легко, ты пока ещё не осознаёшь их истинный смысл. - Сейчас я хочу быть здесь… Иногда мне кажется, что призрак отца навещает мои покои. И я всё думаю, что чувствует мать. Мир’та’саан и Энир’рат хотели, чтобы их любовь осталась в веках. - Она не скажет, как не скажешь и ты, Мир’саан. Мы, винаийр, таковы, не поменяемся. Каатван опрокинулся на кровать. - Почему Сан’тоор’нил избегает меня? На лицо его подруги набежала тень. Энир’рат знала, почему, но как такое сказать Мир’та’саану, чей бешеный нрав известен всем и каждому?.. И в тот вечер она солгала: - Я не знаю.***
Впрочем, каатзаран быстро взял себя в руки. Астоор, опьянённый кровью и смертью, подошёл к нему, чуть шатаясь. В широких зрачках а’стейнора плясало пламя. Я был готов ринуться за спину Мир’та’саана, как тот схватил меня за шкирку и приблизил моё лицо к своему: - Полно тех, кому я не по нраву. Скажи, Линто, измышляешь ли ты что-либо против меня? Я зажмурился. - Это всего лишь мальчишка, - рассмеялся Астоор. – Он тебя ненавидит, но боится. Смотри, какой он бледный. Мир’та’саан встряхнул меня как котёнка. - Есть одна «всего лишь» рабыня. Она убила мою дочь и сбежала, сманив мою наложницу. Та, что теперь, Астоор, в служанках у твоей подруги Альзивриатет. Я не чувствовал пола под ногами. - Кстати, насчёт Альзивриатет. Думаю, она вернётся с плохими вестями. - Я к ним привык. Мир’та’саан отпустил меня. И, стоило мне встать и утвердиться, как он закатил мне такую оплеуху, что зазвенело в ушах. - Мне не до тебя, раб. Убирайся к прочим и ложись спать, скоро рассветёт. И не смей болтать о том, что ты тут видел. Увиденное настолько впечатлило меня, что остаток ночи я не мог уснуть. Но на рассвете меня сморил сон настолько крепкий, что я проспал. С кровати меня стянула, грязно ругаясь, сама тётка Нэди. - Вот ленивый мерзавец! – она дала мне пинка. – Еще недели не прошло, а ты проявляешь себя с самой худшей стороны! В глаза будто насыпали песок, я то и дело зевал, однако нашёл в себе силы огрызнуться. В ответ на это тётка Нэди схватила меня за ухо и потащила на кухню. Что я могу сказать? Новый день начался из рук вон плохо. А в середине дня я узнал, что Екингзааль объявил войну, и огромное войско уже движется на нас.
