Кровь и ночь. История Линто

      Днём Энир’рат ухитрилась уснуть, и ей приснился очень странный и пугающий сон: будто муж пришёл к ней в обличье Сан’тоор’нила, и руки и лицо его были в крови. Он обнял её этими вот кровавыми руками, и Энир’рат ощутила запах сырого мяса. Мир’та’саан (или всё же Сан’тоор’нил?) сказал ей: «ты моя и я приду за тобой». Энир’рат проснулась, ловя губами воздух, и долго прислушивалась, не прозвучат ли за дверью шаги, не смея засыпать снова.       Был вечер.       Рин’даан’хор, сын, всё, что у неё осталось, сторожил её покой, палкой с заострённым концом отгоняя крыс. Энир’рат ожёг стыд: это она должна оберегать его. Мальчик смотрел на неё без надежды, даже без страха, и это пугало. Энир’рат слишком долго видела себя только женой Мир’та’саана, забывая о детях в погоне за ускользающим расположением мужа. Судьба не простила этого. Первым ударом было убийство Кад’рии. А теперь может умереть и сын.       Энир’рат потянулась к нему:       - Дай палку.       - Зачем? Крысы… Ночью их будет ещё больше.       - Я буду сама их прогонять.       Мальчик, немного подумав, протянул матери палку. Энир’рат спрятала её в складках одежды, мимолётно отметив, что платье изрядно поизносилось. Ещё совсем недавно она могла похвастаться нарядами и украшениями, а теперь… Но что толку жалеть об ушедшей красоте?       Скоро принесут ужин: или жидкую кашу или пустую похлёбку, хорошо, если дадут хлеба. Хотя бы твёрдого и плесневелого. Неужели этот негодяй, этот мальчишка-полукровка Дайреен думает, что её дух легко можно сломить неподходящей пищей?       Но еда – только повод. Энир’рат хотела другого. Совсем другого...       Энир’рат обняла сына и зашептала ему в ухо:       - Что бы ни было, не бойся. Помнишь, отец учил твою сестру бегать, держась за путлище*, пока он едет на лошади, и начал учить и тебя? Если что – беги так же быстро. Беги что есть сил. Ты меня понял?       Когда она отстранилась от сына, в его глазах застыл ужас.       - А что должно случиться?       Энир’рат спросила:       - Рин’хор, ты хочешь есть?       Сэй’рия вошла к пленникам с подносом, на котором дымилась в миске грязно-серого цвета каша, и злобно улыбнулась. Женщина, чьей красоте когда-то завидовали, сидела на грязном полу, в рваном, мятом платье, теребя сбитые в колтуны волосы, и её измождённое лицо выражало обречённую печаль.       Сломлена, значит. Сэй’рию бесила необходимость подчиняться полукровке. Тем приятней было видеть эту выскочку настолько подавленной.       Энир’рат встала. Её шатало от голода, и руки тряслись. Сэй’рия рассмеялась.        - Ешьте. Дайреен просил меня узнать, не хотите ли вы изъявить покорность.       Чёрные глаза Энир’рат яростно вспыхнули.       - А ты, видно, совсем позабыла о достоинстве, раз прислуживаешь этому незаконнорожденному. Ну? Каково тебе лизать его сапоги?       - Ах ты! – Сэй’рия бросилась к ней, занося руку для удара. – Да как ты смеешь!       Рин’даан’хор вскрикнул.       Энир’рат в мгновение ока выхватила завёрнутую в ткань платья палку и вонзила её Сэй’рие в глаз! И так глубоко, что достала до мозга.       Мать обернулась к сыну:       - А вот теперь бежим…

***

            Лететь меж звёзд, нырять в глубины первозданных океанов, спускаться в смрадные пропасти – все для того, чтобы в конце концов оказаться здесь. Но и тут правит рыжее пламя кос зеленоглазой чаровницы.       Люцифер многому её научил. Но кое-кто было в ней изначально. Мужчины сходят по ней с ума. Сперва Люцифер яростно ревновал, но позже пришёл к мысли, что это можно использовать. Главное, чтобы под контролем. Ему уже было скучно, он жаждал игры. Она тоже. Но Лилит умела притворяться не лучше, чем а’стейн’р: честностью, искренностью чувств она и подкупала. Этим Лилит воспламенила и его сердце.       Пока Шеолум (так называется их новое обиталище) не готов для того, чтобы в нём поселиться, но работа кипит. Люцифер пока король без королевства, но с сонмом обозлённых, отчаявшихся подданных, лишённых благодати Творца. Их нелегко держать в узде. И не помогут ни жестокость, ни властность – поэтому Люцифер мягок, спокоен, непреклонен… Говорит, взвешивая каждое слово. Но он не умеет притворяться, не умеет лгать. Ему жаль обречённых, он боялся неизвестности. Лучше воздерживаться от жёстких мер. Кто знает, найдут ли они приют? Не придётся ли им искать новое место?       Люцифер целует руки Лилит, гладит нежные белые щёки. Она его, и так будет всегда.       Внизу копошатся маленькие-маленькие муравьишки: люди и винаийр. Наблюдать за ними интересно. Особенно за одним. За тем, который преклонил колени перед Лилит и посвятил ей свой меч.       Мир’та’саан Мир’аур’тор.       Люцифер и сейчас усмиряет ревность, не даёт ей расти и властвовать: любопытно ведь, что будет.       Однажды Матери Эртцезии стало скучно бороздить просторы вселенной и она сотворила огромный шар с землёй и водой, заключив его в пузырь из воздуха.       Это был первый день.       На второй, вдосталь полюбовавшись на свою работу, Эртцезия из тьмы космоса спустилась в залитый светом юной звезды мир. Она бродила по горам, лесам и степям, дивясь и радуясь. Но пусто было в новорожденном мире, и Эртцезия пожелала, чтобы его населяли живые существа. Она зашла в воду, набрала в ладони воды и плеснула её, и из брызг, сверкая на солнце чешуёй, появились рыбы. Эртцезия засмеялась, видя, как они весело заметались в волнах. Она вышла на берег и взяла в руки несколько камней. Кинула их подальше, и камни обратились в зайцев, мышей, крыс, лягушек, жаб, ящериц и змей, тут же разбежавшихся и расползшихся кто-куда. Затем Эртцезия заприметила валуны побольше: она сказала «живите», и валуны превратились в волков, оленей, зеркусов, лосей и во многих других больших животных. Эртцезия нарвала травы, подбросила, и ветер подхватил её, унёс ввысь – и стебли оборотилась в птиц, наполнивших воздух звоном голосов.       Но не с кем было Матери Эртцензии говорить.       И стояло у воды два дерева, нежно наклонившихся друг к другу: два тополя. Эртцезия подошла к ним, положила ладони на тёплую, шершавую кору… Стволы зашевелились и стали сбрасывать её, обнажая нежную плоть. Эртцезия протянула руки, и её пальцы переплелись с пальцами тех, кто встал вместо деревьев. «Говорите» - велела Эртцезия, и существа, очень похожие на неё, заговорили. Они смотрели на Мать во все глаза, и Эртцезия радостно засмеялась. Одно существо было как она – с большими грудями, широкими бёдрами. «Женщина» - сказала Мать всего сущего. – «Ты подобие моё. И, как мне, быть тебе матерью, вынашивающей жизнь». Второе существо было шире в плечах, а грудь у него была плоская. «Мужчина» - сказала Эртцезия. – «Ты будешь непохожим на меня, потому что иначе жизнь не сможет зачинаться.». И сказала она обоим: «Берите друг друга, и творите жизнь, как я творю.»       Вдруг увидела Эртцезия ещё два дерева, две нежных ивы, клонящиеся к воде, и ей захотелось сотворить друзей первой паре. Она подошла к ивам, положила ладони на кору, и так же, как в первый раз, кора осыпалась, обнажив кожу. И пред Эртцезией встали двое: тоже мужчина и женщина. Они дрожали, обняв друг друга за плечи - Мать очень уж устала, и эта пара получилась во всём уступающей первой. Им Мать не сказала ничего – пусть уж живут, как хотят.       Так кончился второй день.       В первый день празднования сотворения мира винаийр не охотятся, не ловят рыбу, и не едят мяса. Во второй день считается величайшим грехом даже ссориться и говорить обидные слова – в этот день Мать Эртцезия сотворила первых винаийр. Нельзя ранить и убивать друг друга. Обнажившему оружие на своего ближнего не отмыться от позора ещё много-много лет, поэтому винаийр оставляют его дома. Обычно гордые, вспыльчивые и надменные, они стараются избегать разговоров, способных пробудить гнев. Даже смертельные враги, встретившись, расходятся, не обращая друг на друга внимания. Винаийр не ищут ссоры и не обижаются даже на людей. Но вечером и ночью…       Людям лучше не выходить из своих домов. Как и полукровкам.       Дайреен и Эйр’дан’зиир прятались в большой бочке для отходов. Пустой, по счастью, но гнилью всё равно воняло. Дайреен молча плакал, уткнувшись в плечо другу – очень болела нога, которую он подвернул, пока убегал от пьяных винаийр. Дайреен был младше своего товарища на четыре года, и потому привык видеть в нём защитника.       Лето, но какая холодная, тёмная и долгая ночь! Вскоре Дайреен начал дрожать. Тогда Эйр’дан’зиир снял с себя старую, латанную-перелатанную куртку, и накинул ему на плечи. Притянул к себе, поцеловал в щёку:       - Они скоро упьются в своих домах и лягут спать. Тогда мы сможем выйти и побегать, чтобы согреться.       - К тому времени я замёрзну насмерть…       Дайреена душила ненависть к винаийр: ненависть старая, жгучая, как дикая репа, которую они с Эйр’дан’зииром воровали на рынке, чтобы вылечить больные после гнилой еды животы. Только вот когда тебе только десять лет едва ли можно найти силу призвать к ответу обидчиков.       Богатый, древний, славный город Эритцан. Даайрен желал ему гореть, мечтал увидеть, как гордые стены рушатся, обращаясь в пыль, а винаийр гибнут один за другим. Хотел, чтобы тоарзаран Мир’аур проволокли по улицам, будто провинившуюся рабыню, чтобы убили её, отрубили голову и швырнули псам. Чтобы кровь её сыновей потекла по камням, на которых он сам часто корчился, жестоко избитый. Но особенную радость принесла бы ему смерть ваартана Сан’тоор’нила. О… Этого мальчик хотел убить сам: содрать бы с него кожу, с живого, как с мамы…       Мама… Дайреен всхлипнул.       - Тише, тише…       Пьяный мужской смех, женский крик… Треск одежды… Какая-то человеческая женщина не уберегла себя. Уже за полночь – древний обычай хранить мир во Второй День Сотворения больше не сдерживает винаийр. Ничего, милая, встанешь, отряхнёшься. А будешь сопротивляться – задушат как ненужного котёнка.       Или…       Дайреен прильнул к груди Эйр’дан’зиира. Тот укачивал и ласкал его, будто младенца.       Мама…       Он часто видел её во сне: бледную, шатающуюся, в мятом платье с порванным, окровавленным подолом, с безумием в заплаканных глазах. Дайреену снился и насильник: злобная, торжествующая рожа, двигающийся вверх-вниз голый зад между маминых обнажившихся ног. Снился ваартан Сан’тоор’нил, отдающий приказ содрать с мамы кожу за измену. Измена, как же…       Женщина перестала кричать.       - Нас не найдут, - шептал Эйр’дан’зиир. – А если и найдут, то у меня тут большой камень припрятан. Я тебя защищу.       Дайреен от кого-то услышал, будто его отец в юности любил женщину по имени Энир’рат, ставшую женой каатвана Мир’та’саана. Другие говорили, что одна женщина отказала Сан’тоор’нилу, и поэтому он стал чёрств и зол. Но не всем видна правда: иным его отец мог показаться весёлым и добродушным, лишённым и капли присущей винаийр воинственности. Дайреену только предстояло узнать правду об отце. А пока мальчик плакал и предавался мечтам о возмездии, дрожа в объятиях старшего товарища.       Эритцан горел сотнями праздничных огней.       Энир’рат и не надеялась, что сумеет отомстить за унижения. Месть следовало отложить на потом. Они бежали всю ночь, а когда на востоке наметилась полоска рассвета, Рин’даан’хор упал и не смог встать.       Энир’рат лежала рядом с сыном, обнимая его. Спать было нельзя, и она вслушивалась в звуки просыпающегося леса. Если смерть настигнет, то придётся её принять. Что же, хоть одну глотку Энир’рат успеет перегрызть.       Если бы муж каким-то чудом очутился здесь…       Энир’рат вздрогнула: Дайреен соизволил навестить её в камере и спросил, верит ли она, что Мир’та’саану всё ещё есть до неё дело, ведь он до сих пор не пришёл освободить её и сына? Энир’рат было легче умереть, чем признаться себе, что она боится этого. Она помнила, какими пустыми были его взгляды на неё уже через несколько месяцев после рождения Рин’даан’хора. Есть с чем сравнить – после первых родов Мир’та’саан был готов носить её на руках. Он, беспощадный и злой, умел быть нежным и заботливым. Не рассказать, ибо мало кто поверит. В те годы Энир’рат, первая жена, была счастлива.       Первая жена…       - Зачем?.. – шепнула Энир’рат и вздрогнула: неужели она произнесла это вслух? В глазах защипало. Мог ли Дайреен врать, чтобы причинить ей боль? Мог. Но Энир’рат верила. Мир’та’саан любит женщин.       Какая она, новая жена её мужа? Ревность текла по жилам вместе с кровью, отзывалась болью в костях и отравляла мозг. Много лет прошло со дня их свадьбы, но любовь продолжала жить, и вместе с любовью над Энир’рат имело власть и всё то, что ей сопутствует.       Ваарта Энир’тай, мать Энир’рат, не любила каатвана и не скрывала этого. От дочери в том числе. Только вот дочь, к её превеликому огорчению, только о том и грезила, как пройдётся с Мир’та’сааном под руку на глазах у всех. Мечта Энир’рат сбылась, но мать, острая на язык и омерзительно-честная, не оставляла попыток наставить дочь на путь истинный.       Ваарта Энир’тай знала секрет – Сан’тоор’нил любит её дочь и с радостью вошёл бы мужем в их дом. Именно его Энир’тай желала видеть своим зятем. А глупая дочь боялась, что Мир’та’саан прознает о чувствах Сан’тоор’нила. Да, каатван скор на расправу и жесток, и ни в чём не терпит соперников, но ведь это женщины решают, с кем ложиться в постель, кого иметь в мужьях и от кого зачинать детей. Ваарта Энир’тай чтила старый порядок и гордилась этим: Мир’та’саану надо было родиться женщиной, чтобы заслужить её уважение и признание. Но увы и ах, тоарзаран Мир’аур родила только сыновей от своего обожаемого Рид’зеир’тана. Не перевернётся ли мир, если престол унаследует, о Эртцезия, мужчина?? Конечно, такое уже бывало, но к счастью, не при жизни Энир’тай.       Щёки Энир’рат алели, скрещённые пальцы дрожали на большом животе, но она не осмеливалась прервать мать, потому что вступать в ссору не было сил – выкинуть и этого ребёнка?       - Это всё зря. Зря ты стала его женой! В которой раз я тебе говорю об этом! Ему скоро будет не до тебя, а тебе нужен тот, кто станет тебя чтить до конца дней своих, тот, кто будет сидеть у твоих ног. Не для того ли придуманы мужчины?! Подумай: он каатван, весь в своего отца. Ему – защищать нашу страну, завоёвывать, добывать богатства, привозить наложниц. До тебя ли ему станет уже через пару лет? Молчишь? Правильно! Молчи и слушай.       - Тоар… - выдохнула Энир’рат.       - Я желаю тебе только добра.       И ваарта Энир’тай говорила, говорила и говорила, и говорила, пока у стоящего у дверей Мир’та’саана не лопнуло терпение.       Он ворвался, и непреклонная мать Энир’рат возмущённо замолкла. А каатван схватил жену за руку и поднял её со стула. Энир’рат содрогнулась, увидав, каким были его лицо и глаза. Побледневшие губы дрожали, в зрачках бесновалось пламя…       - Она теперь не ваша дочь, а моя жена и невестка тоарзаран. Если что-то не по нраву, советую обратиться к моей матери.       Энир’рат покорно последовала за мужем. Уже в коридоре он резко повернулся и притянул её к себе:       - Ты с охотой слушаешь свою мать?       Энир’рат было больно видеть в глазах обожаемого мужа недоверие и гнев. О Эртцезия, он усомнился в ней!       - Нет… Мир’саан, я хочу быть только с тобой. – Энир’рат прильнула к груди мужа. – Я ношу твоё дитя.       - Скольких она тебе сватала до нашей свадьбы? Ей мало? Она и сейчас готова вложить твою руку в руку другого…       Злоба и боль. Боль и злоба. Мир’та’саан боялся её потерять.       - У меня одно сердце, Мир’саан. И оно твоё.       - Пусть так. Но если ты мне изменишь… Я откажусь от тебя, верну матери. И запрещу произносить при мне твоё имя. А его убью.       - Мир’саан!       Только бы он не узнал про чувства к ней Сан’тоор’нила! Энир’рат не желала смерти другу детства.       Энир’рат разбудила сына, хотя её сердце обливалось кровью. Её сын столько пережил, а она не даёт ему поспать.       - Тоар?       После сна он был милый, как котёнок. Энир’рат поцеловала его в мокрый от пота висок. Несмотря на ранний час жара стояла неимоверная.       - Пойдём. Нас уже давно хватились.       Она надеялась, что страх подстегнёт Рин’даан’хора. Но сын не по-детски серьёзно посмотрел на неё:       - Мы ведь умрём, тоар?       Энир’рат стиснула кулаки.       - Нет. Мы будем жить. А умрут наши враги.       Они наскоро позавтракали хвоинками лиственницы и малиной. И исцарапанные, ничуть не насытившиеся, продолжили путь. Энир’рат шла сзади, готовая подхватить сына, если тот будет падать. В который раз она прокляла свою немощь, не давшую один раз вкусить сладость материнства и чуть было не сделавшую это во второй. И свою мать, надменную мужененавистницу Энир’тай. Мать, оберегавшую её ото всякого усилия, от воинских упражнений и езды верхом – пусть, мол, мужичьё надрывается, а ты будешь нежным цветком. Энир’рат даже заплакала от унижения, когда упала сама, а немощный мальчишка кинулся её поднимать.       - Тоар!       - Всё хорошо, - Энир’рат утёрла слёзы. – У меня ноги болят.       Она споткнулась о выступающий из земли сосновый корень, и выпачкала смолой туфли и подол и без того грязного платья. Теперь к коже прилипала всякая дрянь. Рин’даан’хор взял её под руку и повёл, и теперь она прижималась к нему. Будущий мужчина… В глазах опять защипало.       Из-за какой, в сущности, глупой мысли она потеряла свою мать…        Когда просвистела первая стрела, отупевшая от страданий Энир’рат даже не осознала этого. Прийти в себя ей помог крик сына. Испугавшись, что он убит, она закричала на весь лес.       Затрещали ломаемые под ногами ветки, и ухо жены каатзарана обожгла вторая стрела.       - Беги! – не своим голосом завопила Энир’рат.       - Тоар! – отчаянный призыв сына резанул душу.       Она с радостью закрыла бы его собой.       - Не смейте их убивать!       Дайреен… Сам отправился, мерзавец. Ненависть придала Энир’рат сил. Она ланью рванула под защиту тесно стоящих деревьев. Худенькая спина Рин’даан’хора мелькала впереди.       - Стой! – голос гнусного ублюдка отдалялся. – Не вынуждай нас!       Стрелы сбивали листья над её головой. Дайреен и его дружки и правда такие плохие стрелки или они хотят попугать беглецов? Стрел не жалко ли, дураки? Энир’рат с лёгкостью, которой сама удивилась, перемахнула через толстый ствол упавшего дерева, и бешеный восторг переполнил всё её существо. Видела бы её мать! Сын лёгкий, низкорослый, маленький – он спрячется, спасётся. И ума хватит укрыться надёжно. Ну а она…       Ноги болели, лёгкие горели, но Энир’рат бежала.       Мир’та’саан, жизнь моя, боль моя. Как я тебя ненавижу. Как я тебя люблю.       Лучше смерть от кабаньих клыков или когтей медведя, чем от стрел презренных трусов, прячущихся по лесам. Хоть один из них принял бы от Мир’та’саана вызов на бой?       Рин’даан’хор то и дело оглядывался на мать. Его сердце чуть ли не останавливалось от страха за неё. И трепетало от гордости: эти сверкающие глаза, эти полуоткрытые губы, быстро-быстро мелькающие босые ноги. Босые?.. Она потеряла обувь, но бежала. За спиной отца мать ничего не страшилась, но теперь тут не было Мир’та’саана. И так же, как и мать, мальчик любил и ненавидел его.       Не разлюбил он там тоар или разлюбил, не важно. За её обиду эти низкорожденные захлебнулись бы кровью.       А преследователи между тем не отставали. Они были сытыми и хорошо отдохнувшими, не чета ослабевшей женщине и мальчишке.       Впереди проглядывалась залитая солнцем поляна. Рин’даан’хор с разбегу влетел в неё и закрылся руками, так страшен оказался внезапный солнечный свет. Мать врезалась ему в спину, и они оба покатились по горячей траве.       Это конец.       Спустя несколько мгновений Дайреен с товарищами окружили их.       - Ну? И далеко вы собрались?       Как же Дайреен был похож на своего отца! Даже тот же прищур светлых глаз.       Энир’рат крепче прижала к себе сына.       Острия почти десятка стрел смотрели на них.       - Ты убила ваарту Сэй’рию. А ведь мой отец дорожил ею. Погибнуть от палки в глаз. Какой стыд.       - Прекрати болтать и убей нас, если ты того хочешь, - прервала его словоизлияния Энир'рат.       Дайреен приказал своим дружкам опустить луки.       - Я не желаю вас убивать. Я просто верну вас обратно. Даже велю кормить получше. Кое-кто из моих кое-что узнал. Недолго вашей поганой стране отравлять этот мир. Встретишь её гибель с набитым брюхом.       - О чём ты?       - Не стоит забывать о древних противниках, ох не стоит. А вы забыли. Твой распрекрасный муж, перетрахавший половину Кватара и его окрестностей, забыл. Взять их!

***

      Мне не было страшно. Страх остался в темнице, рядом с изуродованным телом Иэльпи. Кто-то подходил ко мне, что-то говорил – я не различал слов. Тётка Нэди орала на меня и трепала за уши, но и боль не была надо мной властна. Наконец я упал, и пока падал, думал, что умираю.       Очнулся я не на кухне.       - Бедный мальчик.       Я узнал голос несчастной старой Китики, и испытал некое облегчение: был человек, которому хуже, чем мне.       - Ну упал в обморок. Большая ли важность?       Ленивый, скучающий голос Найтин-дай. Странно было бы, если бы я его не узнал.       Сэнти-хуурвир толкнула меня в плечо:       - Что это с тобой?       - Я плохо спал.       - Только из-за этого чувств не лишаются. Рука болит?       - Всё хорошо, – я осторожно приподнялся.       Судя по бедной обстановке меня принесли в комнату Китики. Я лежал на одной кровати, а по правую сторону была ещё одна – на ней, скрестив ноги, сидела сэнти-хуурвир.       Китика взяла меня за руку, нащупала биение в жилке…       - Ты долго был без сознания. Нэди ругалась так, что страшно повторить.       Улыбку на лице старой няни я увидел впервые. Но неуверенную и быстро исчезнувшую. Долго ей не улыбаться от всей души.       От удара дверь чуть не слетела с петель и ворвалась растрёпанная, чем-то напуганная служанка. Вбежав в комнату, она упала на колени и заломила руки.       Найтин-дай и Китика вскочили и разом воскликнули:       - Что такое?!       Застонав, служанка впилась ногтями себе в щёки:       - Беда… Снова нам не будет покою… Тот странный чёрный ваартан вернулся, говорит, война будет. Екингзааль восстал!       Найтин-дай и Китика переглянулись. Потом повернулись ко мне. Я посмотрел на них. Служанка причитала, стоя на коленях.