Кровь и ночь. История Линто

      Энир’рат не узнавала себя. Разве можно идти против материнской воли? А она пошла.       Каатван ненавидел её мать. Он старался не показывать, но Энир’рат всё понимала.       В свою очередь ваарта Энир’тай платила Мир’та’саану столь же ярой ненавистью. А её дочь ниже опускала голову, слыша о нём злые слова, но отступать не желала.       В то мгновение, когда соединились их руки, когда она приняла решение склониться перед каатваном и отдать ему всю себя, слова признания клеймом легли на сердце. Не только Энир’рат клялась в верности, но ей была предназначена особая судьба, и мать, как бы ни старалась, не сумеет сбить её с пути. Тринадцатилетний подросток, с лица которого уже исчезла детская мягкость, с сумрачными тёмно-синими глазами – штормовое море захлёстывает тебя с головой и уносит в бездну, и ладонями, уже жёсткими от мозолей, стал её наваждением. В сердце Энир’рат вошла любовь, но в те годы она не называла её любовью, потому что не осознавала. То, что не давало ей спать, заставляя проводить ночные часы у открытого окна, вдыхая пьянящий запах сирени, не имело другого имени кроме верности. Энир’рат прижимала руки к груди – но до сердца могли дотронуться только взгляд каатвана и его приветственные слова.       Но ещё одна картина навсегда укоренилась в памяти: солнце в зените, цветущий зелёный луг и тёплая рука в её руке; маленький Сан’тоор’нил смеётся, а позади идут, тихо разговаривая, их матери. Детские ноги топчут ромашки и васильки…       - Завтра утром я скажу тоарзаран, что мне нездоровится, и мы уедем. И клянусь, в этот же день я объявлю о твоей помолвке. Ты возьмёшь в мужья Сан’тоор’нила.       - Нет!       Мир развалился на части, грудь и голову сжал стальной обруч и стало тяжело дышать.       Энир’рат всего восемнадцать, до совершеннолетия ей ещё целых два года – невыносимо много, когда решается, будешь ли ты с тем, кого любишь или же вас разлучат навсегда.       С ваартой Энир’тай бесполезно спорить.       Мать развернулась и ушла, оставив Энир’рат в полнейшем отчаянии.       Боль впивалась в душу зубами, вырывая один кровавый кусок за другим. Энир’рат смотрела на Мир’та’cаана и не могла взять в толк – как это, взять и отречься от него?.. Предпочесть ему другого?.. Не слишком ли высока цена за дочернее послушание?       Каатван пока не знает, что его ждёт. Ему девятнадцать, он красив, смел и силён. Энир’рат хотела уткнуться лицом в волосы, пропустить меж пальцами смоляные пряди... И бояться только одного - задохнуться от любви.       Вечер кончается. Скоро наступит ночь, а за ночью рассвет, и мать скажет – мы уезжаем, и в этот же день…       Как объяснить, что её дочери легче умереть, нежели покинуть каатвана?       Говорить страшно – Энир’рат знала тяжёлый, гневливый нрав Мир’та’саана. Сан’тоор’нила ждёт смерть, стоит ей сказать, что его пророчат ей в мужья.       Энир’рат боялась и объяснения с Сан’тоор’нилом.       Но пока перед ней Мир’та’саан.       - Ко мне недавно заходила мать, - говорить тяжело, страшно и даже больно – в груди, где сердце, царапает и жжёт. – Она заболела. - Вот и первая ложь. – Завтра она хочет отпроситься у твоей матери и уехать, забрав меня с собой.       Мир’та’саан нахмурился.       - Но это ещё не всё… - Энир’рат замолчала, потому что вновь предстоит прыжок в ледяную воду. – Знаю, моя мать не любит тебя. Ты тоже не питаешь к ней светлых чувств.       О Эртцезия, как же тяжко!       - И к чему ты мне это говоришь? – голос каатвана мрачен и надтреснут. – Что она задумала?       - Она заберёт меня! И начнёт искать мне мужа. Она заставит меня… Имеет право…       Мир’та’саан не пугался ни мечей, ни стрел, ни клыков диких зверей, но сейчас его лицо залила восковая бледность. Он пошатнулся и прижал к губам кулак, давя стон.       - И кого… И кого она хочет тебе в мужья?       Энир’рат понимала – стоит ей сказать правду, случиться беда.       - Не знаю. – Вторая ложь. – Сказала, что найдёт кого-нибудь. Мир’саан…       Он развернулся и подошёл к краю площадки. Тяжело оперся на заграждение и устремил взгляд на город.       - Пусть приходят все твои женихи. Посмотрим, рискнёт ли хоть один из них перейти мне дорогу.       Каатвана затрясло, и не из-за поднявшегося к ночи ветра.       Энир’рат закрыла лицо руками.       - Мир’саан… Что нам делать?       Мир’та’саан сгибается как от боли, и деревянная ограда трещит под его пальцами. Нет, он не отдаст Энир’рат, не уступит другому. Перед глазами темнеет. Ваарта Энир’тай, вы слишком далеко зашли… Чего больше в нём, боли или же ярости, каатван не берётся определить. У девушек совершеннолетие наступает в двадцать лет, у юношей в двадцать два. Они оба не имеют прав на самих себя, матери решают за них всё: где жить, что делать, кого любить… Энир’рат увезут, найдут ей жениха, и она ляжет в постель с другим – с первой ночи начинается вечность… брак нерушим… даже смерть не освободит… Энир’рат будет приезжать вместе с мужем сюда, они будут сидеть рядом. А Мир’та’саан будет на это смотреть.       Есть лишь один способ избежать такой беды.       - Энир’рат… Пойдёшь ли ты за меня?       Энир’рат вскочила со скамьи и подбежала к Мир’та’саану. Он повернулся к ней и заключил в объятия.       Как же крепко он её обнял! Энир’рат услышала, как сильно бьётся сердце каатвана, и как он тяжело, с надрывом дышит. Она подняла голову и встретилась с ним глазами: тёмно-синее море было готово её поглотить, лишь бы не отдать мелким речушкам.       - Желанная моя, желанная… Ты спросила, что нам делать? Я предложил. Ответь мне!..       - Я тебя хочу, Мир’саан… С нашей первой встречи - только тебя. Я не желаю подчиняться матери!       "Избавь меня от её власти, избавь"!       Он отстранил её от себя, взял за руку:       - Так идём к тоарзаран! Я скажу, что хочу в жёны тебя и только тебя, пусть объявляет о помолвке. И посмотрим, чего слово твоей матери будет стоить против слова моей!

***

      Пару винаийр Эртцезия создала из гордо стоящих тополей, а пару людей из покорно клонящихся ив. Людские спины и правда легко сгибались в поклоне. Потому что хотелось жить.       Мы с Ииртой счастливо избежали встречи с кем-либо из винаийр, и теперь она сидела вместе со мной на кухне, пока я мыл посуду. Мир’та’саан всё же берёг Иирту – запретил ей помогать прислуге по хозяйству. Сейчас же на кухне по случаю приближающейся опасности царил беспорядок. Но некоторые, в том числе и я, хватались за дела как за соломинку, чтобы отвлечься от страха.       Мои пальцы скользнули по диковинному узору на большом блюде: птицы с похожими на веер хвостами клевали ягоды. Откуда его привезли?..       Иирта склонилась над моим плечом:       - Я, кажется, знаю, из каких краёв может быть это блюдо. Адеша из народа дараушей. Они живут далеко на юге, где пустыни. Знаешь, что такое пустыня?       Я весьма слабо представлял, но зачем-то кивнул. Я считал пустыней обширное место, покрытое травой, но без жилья.       - Адеша сама жительница пустынного племени – её привёз мой ваартан, когда… Но не все дарауши обитают в песках. У них есть города. И дворцы.       - А стены украшают узорами из разноцветной яшмы.       Я и Иирта разом повернулись.       Халаной вошла на кухню, на сей раз весьма скромно одетая: в тёмное платье до пола и с воротником под горло. Она села на предложенный служанкой табурет и сложила руки на коленях. Украшениями наложница пренебрегла, только из собранных в пучок волос торчали длинные палочки с кисточками на концах.       - Отныне вы будете слушаться меня во всём, что касается ведения хозяйства. Я потому и пришла – проследить за вами. Не разбей блюдо, Линто, оно стоит в десять раз дороже тебя и меня.       Иирта смутилась и, взяв полотенце, приняла у меня блюдо и стала вытирать.       - Да, у дараушей есть города, и они прекрасны. В садах распускаются диковинные цветы, чей запах способен свести с ума, и летают самые разнообразные птицы.       - Как эти? – Иирта ткнула в блюдо пальцем.       - «Эти» не летают, дараушские правители за большие деньги покупают их из совсем уж далёкой страны. У этих птиц сложное, длинное название, но тут называют их цветохвостами. Это царские птицы. И посуда, украшенная изображениями цветохвостов, могла принадлежать только знатным людям.       - Значит оно…       - Винаийр ходили в пустыни дараушей ради рабов и рабынь, а не ради драгоценностей или скота. Женщины и девушки этого народа славятся красотой и горячностью нрава, но они прячут свою прелесть от взглядов чужих мужчин, и обнимать их позволено только мужьям.       Всех мужчин, женщин «похуже» и детей, из которых непонятно что вырастет, убивали, а красавиц и миловидных ребятишек брали в плен. Жуткий отбор. Халаной не всё мне рассказала в тот день, как не рассказывала потом.       - Да, только мужьям. Или тем, кто сам возьмёт.       Вот Мир’та’саан и брал.       - Жители городов не боялись нападения: мол, до нас далеко - винаийр поленятся, и поэтому не защищали пустынных собратьев. Выкупали их жизнями свои. – Халаной презрительно усмехнулась. - Пока на трон не взошёл новый, молодой и отчаянный царь по имени Мураддаз. Он не понимал отца, позволявшего обижать подданных, пусть и столь далёких, и однажды, уже став царём, написал письмо. Молодой царь назвал каатвана трусом и предводителем трусов, поскольку «ты грабишь пустынников, живущих в шатрах и пасущих коз». И Мураддаз предложил следующее: пусть Мир'та'саан бьётся с ним один на один. Каатван согласился, но задумал кое-что ещё... Он не отправился в одиночку, он собрал войско и пошёл войной на Дарауштаддат... Дарауши сражались отчаянно, но винаийр победили, и тогда-то Мир'та'саан принял вызов Мураддаза... Они долго сражались, и вот тяжело раненый Мураддаз упал к ногам наследника без чувств. Каатван сказал, что не станет тратить время на разграбление города, если дарауши сами соберут дань. А она оказалась столь огромной, что в столице поднялся стон и плач. Каатван потребовал по красивой девушке и сильному мальчику от каждого знатного семейства – и это помимо золота, драгоценных камней и тканей. А для устрашения велел отрубить кисти рук и голову каждому второму пленнику.       - А как же их царь?       - Каатван оценил мужество Мураддаза, так и не запросившего пощады. Но оставлять в живых не собирался. Так дарауши потеряли своего проявителя. Его беременная жена в плену потеряла дитя, а и братьев у него не было, только сёстры, а у дараушей женщины не наследуют. Винаийр два дня ждали, пока соберут дань, и отправились обратно.       Иирта поставила блюдо на стол. Теперь я глядел на него по-новому: за него, как и за многое другое, было заплачено слезами и кровью.       - Ты так хорошо знаешь эту историю. Откуда бы?       На мгновение от красивой, яркой и гордой наложницы не осталось ничего: Халаной сгорбилась и её лицо исказило страдание. Но она совладала с собой:       - Я была частью дани.       Иирта ахнула.       - Значит, ты из знатного семейства?       Халаной подняла голову. К обескровленным щекам прилила краска, и я встретил её взгляд – взгляд гордого и свободного человека, а не покорной наложницы.       - Это так.       Мы и не заметили, что все слуги побросали работу и столпились вокруг, слушая рассказ Халаной. Наверное, у каждого из них была своя история о боли, позоре и рабстве.       Но самого главного о себе Халаной так и не поведала: из какой именно семьи она была. Ей приказали забыть, кто она есть и дочерью какого народа является, и она подчинилась. Потому что хотелось жить.

***

      - Пей.       Китика послушно приняла из рук Карбиз кружку воды с мёдом. Руки, нянчившие Мир’та’саана, - я никак не мог об этом забыть, - мелко дрожали.       Китике стало хуже. Она всё время спала и почти не вставала с постели, а если и спала, то беспокойно и звала убитую дочь. А просыпаясь, плакала. Карбиз самоотверженно ухаживала за ней, и они грустили вместе.       - Я скоро умру.       Мне стало холодно.       - Брось, нэглир. – Карбиз сотворила отвращающий зло жест своего народа. – Ты будешь жить ещё долго.       Китика ласково улыбнулась.       - Ты добра, дочка, но пусть твоя доброта не затмевает трезвого рассуждения.       Горе убивает не хуже мечей, стрел и копий. И мучительно – как яд.       Я посмотрел на белые щёки Иирты. Не стоит ей слушать о смерти и увядании.       - Может, пойдём? – спросил я шёпотом, наклонившись к ней. Но поспешил отстраниться, почувствовав тепло белой кожи в россыпи веснушек.       - Наверное, ей будет лучше, если мы останемся, Линто.       Из уст Иирты моё имя звучало по-особенному. Пусть называет его почаще.       Карбиз села рядом с нами. Наверное, стоило радоваться – ведь я между красивыми девушками. Но что сейчас способно нас, людей, обрадовать?..       Китика смотрела на нас усталыми слезящимися глазами.       - Я уж и не помню, когда была такой же молодой, как вы. Лет сто назад, наверное.       Карбиз рассмеялась.       - Ты не на столько стара, нэглир.       - Мне бы многое хотелось рассказать вам, покуда жива. Останется, конечно, Найтин-дай, но она надменна и слишком гордится дружбой с господами. Слово скажет хорошее, а десятью обидит.       - Кто тут может дружить с людьми, - фыркнул я. – Они видят в нас лишь рабов. Не больше.       - Всё верно. Но Найтин-дай не только сэнти-хуурвир. Она разбирается в лекарственных травах. Она помогала рожать ваарте Энир’рат, а также выхаживала каатвана Мир’та’саана, когда его привозили едва живым. За это её и ценят. И вас будет лечить, что уж. Только Найтин-дай не забывает, кому помогла, и рано или поздно требует платы. Даст вам снадобье, скажем, от простуды, а потом делай что-то из её дел, пока она отдыхает и рассказывает тебе какую-нибудь ерунду.       - Нам Халаной недавно рассказала занятную историю.       Китика напряглась:       - О чём ты?       - Когда я мыл посуду, мне попалось одно красивое блюдо. Мне стало любопытно, откуда оно, потому что на нём были изображены неизвестные мне птицы.       Китика тяжело вздохнула.       - Тогда знаю, о чём Халаной говорила. Многое узнали?       Мне послышалось напряжение в её голосе.       - Раз тут живёте, значит, знаете Адешу.       - Ох, не произноси это имя. Хорошо хоть, каатзаран не может услышать, иначе туго бы нам пришлось… Знаю, как же не знать. Она не любила меня. Из-за того, что я нянчила каатзарана. Не диво – было бы странно, если бы в этих стенах Адеше нашлось, кого любить.       - Халаной рассказывала, как Мир… как каатзаран…       - Нанёс тяжкую рану дараушам? – перебила меня старая няня. – Думаю, они до сих пор проклинают его и его мать.       - А часто люди восставали против винаийр? – спросила Иирта.       - Удивительно было, если бы редко. Но такое ещё ни разу не кончалось добром.       Тут Китика закашлялась, прижав ладони к груди, и побледнела сильней обычного.       Карбиз подбежала к ней.       - Нэглир?       - Всё хорошо, - Китика выпрямилась. – Говорю же, что недолго мне осталось. Да, дети, случалось, что люди восставали. Но куда хуже было, когда винаийр брались воевать друг с другом. Ещё будучи каатваном, Мир’та’саан чудом усмирил Екингзааль. А победив, присоединил часть его земель к Кватару. И сказал – пойдёте на нас ещё раз, возьму столько же. О да, он говорил об этом как о решённом деле. И тоарзаран Екингзааля пришлось смириться.

***

      Сан’тоор’нил понимал, что ведёт смерть к горстке прячущихся в лесу юнцов и своему сыну, однако ему было всё равно. Он не дорожил ублюдком от человеческой женщины, да и стремился не к нему, а к Энир’рат.       Он не слышал за собой погони, но ничуть не сомневался, что его преследуют.       Злой и горький смех рвался с губ Сан’тоор’нила. С новыми друзьями Мир’та’саан, не иначе, быстро его настигнет. А значит, надо спешить. И мчаться быстрее ветра, что сложно в лесу.       Если он и погибнет, то исключительно по своей вине.       Много лет слышать, как славят Мир’та’саана и видеть его вместе с Энир’рат – и терпеть. Бросать украдкой взгляды на чужую женщину, понимая, что всё кончено – и с каждым годом смиряться.       В конце концов от иссушающей страсти ничего не осталось. Пока не пришла эта тварь и не пробудила то, что спало мёртвым сном в дальнем уголке души.       Сан’тоор’нил думал о прошлом себе как о трусе, да и теперешний не вызывал уважения.       В лесу не росла сирень, и весной душный сладкий запах не тревожил обоняние. Энир’рат больше всех цветов любила сирень, и, когда вывели новый сорт – белую, Мир’та’саан приказал посадить несколько в её честь. Если бы она попросила (даже без просьбы!) Сан’тоор’нил собственноручно посадил бы сирень около их дома; если бы Энир’рат осталась с ним…       Надо было вызвать каатвана на поединок. И погибнуть. Но зато не пришлось бы жить с такой мукой в груди. Сан’тоор’нил побоялся, и вот что в итоге.       Сан’тоор’нил остановил коня и прислушался. Шелест крон, жужжание комарья да навевающий тоску голос кукушки – вот и все нехитрые лесные звуки. Навалилась усталость и вместе с болью в ранах пригнула его к шее коня. Сбоку колыхнулись ветки, а потом ещё, и, посмотрев туда, Сан’тоор’нил увидел рысь.       Кошка тоже увидела его и остановилась; длинные кисточки на концах ушей заинтересованно шевельнулись. Рысь не собиралась нападать – это Сан’тоор’нил понял сразу.       Животное смотрело на него мудро и грустно, пока облизывало морду розовым языком.       Мать Энир’рат как-то привезла детёныша. Сан’тоор’нил играл с ним, и рысёнок рычал, терзая его руки, а Энир’рат смеялась, наблюдая за этим. Но рысёнок умер, чем-то заболев в неволе.       Рысь не могла не учуять его кровь. Наверное, она сыта, раз ей всё равно.       Из лесу выкатились два пушистых колобка – котята.       Сан’тоор’нил посмотрел на них и зло ударил пятками коня.       Рысь, не мигая, смотрела ему вслед, пока котята, порыкивая, возились у её живота, ища соски. Её янтарные глаза были не по животному разумны. И только когда Сан’тоор’нил скрылся за деревьями, нечто, нашедшее пристанище в кошачьем теле, вылетело вон.       Рысь удивлённо затрясла головой. Что это, мол, на меня нашло.       Плеск воды под вёслами убаюкивал, но Сан’тоор’нилу было на что смотреть, и оттого он не мог позволить себе пристать к берегу, чтобы подремать на дне лодки. Энир’рат сидела на другом конце, обняв колени тонкими белыми руками. На её нежном лице не было ни радости, ни грусти, одна вселенская безмятежность, равняющая женщину с божеством. В волнующейся воде отражались пышные белые облака и стояли камыши, в стеблях которых лягушки выводили однообразную мелодию раздувшимися шейными мешками. Сан’тоор’нил ловил лягушек и показывал их Энир’рат и ваарте Энир’тай, и обе кривились, прося убрать «эту гадость». Твои беды, когда тебе десять лет – нравящаяся тебе девочка не разделяет любви к лягушкам.       В лесу сыро и темно – они ухитрились загуляться до вечера. Подол платья Энир’рат промок от росы.       - Ох и достанется нам от моей матери…       - Я скажу, что это из-за меня мы заблудились. Что я не туда пошёл. Может, тебе она ничего не скажет.       Они взялись за руки, чтобы не потерять друг друга в наступающей тьме, и Сан’тоор’нила будто пронзила маленькая молния. Он вздрогнул, холодея – страшно потерять подругу в лесу, среди диких зверей и грозящих распороть кожу коряг. И вместе с тем не хотелось побыстрее найти путь назад, ведь тогда Энир’рат отпустит его руку. В лесу нет лягушек, зато по людским поверьям раз в году золото выступает на поверхность там, где любят ползать гигантские ужи, и, если повезёт, можно набить им карманы. Что Сан’тоор’нил, что Энир’рат из высокопоставленных семей, и богатства им не в диковинку, но до чего же сладко и волнительно бродить вдали от дома в поисках сокровищ.       Когда Мир’та’саан вместо отца встанет во главе войска, то сможет дарить своей жене столько золота и платьев, сколько пожелает; пока каатвану только тринадцать, но ему пророчат великое будущее: победы, богатства… Не все хотят оказаться под властью мужчины, но что поделать, если тоарзаран так и не родила дочь?       Ваарта Энир’тай, хоть и не хотела, но познакомила Энир’рат с каатваном. С тех пор девочка сама не своя. Только бы говорить ей, как хорош Мир’та’саан и как приятно оказалось с ним поговорить. В сердце Сан’тоор’нила ворочалось неприятное чувство, холодное, как этот лес, и столь же тёмное. Твоя беда в двенадцать лет – что делать с зарождающейся любовью к подруге детства? К той, с кем ты играл ещё тогда, когда себя не помнил…       Ваарта Энир’тай как-то обмолвилась, что хочет видеть Сан’тоор’нила мужем дочери.       Сан’тоор’нил согласится не раздумывая.       - Там просвет, Сан’нил! -Энир’рат всё же выпустила его руку и побежала вперёд. – Мы вышли на дорогу!       Их уже ждёт злая как десяток тёмных духов ваарта Энир’тай.       Ты смотришь на бутон розы и знаешь – она будет прекрасна, когда расцветёт. И красота Энир’рат расцвела подле каатвана. Всё лето они жили вместе - с тех пор, как тоарзаран Мир’аур объявила о помолвке. «Она всё своему щенку позволяет»! – ярилась ваарта Энир’тай. – «Лишила меня наследницы»!       Сан’тоор’нил делил с матерью любимой девушки злость и боль, но молчал.       Что тут можно сказать?       Энир’рат и Мир’та’саан юны и красивы, её рука лежит в его руке, и они улыбаются друг другу - а улыбку каатвана можно увидеть не часто.       Они сидят на возвышении, а между ними небольшая статуя Эртцезии. Энир’рат в длинной белой сорочке, на голове венок из белых цветов, в нежной руке тополиная ветвь, а Мир’та’саан в белой рубахе по колено, - узор из шишек хмеля по вороту, - и белых штанах.       Их приветствуют, им кланяются. Желают долгих лет. К ногам невесты кладут дары: шкатулки с россыпями драгоценных камней, ткани, кинжалы в узорчатых ножнах… Сан’тоор’нилу нечего ей подарить. Его подарок, ожерелье, Энир’рат отдала обратно, чувствуя вину.       Почему она не смотрит на него? На небе одна за другой появляются звёзды, а Энир’рат всё ещё не желает его замечать!       Тоарзаран Мир’аур берёт слово: объявляет сына-наследника и его избранницу мужем и женой. А после Энир’рат и каатван целуются. Да так, будто кроме них в зале никого нет: прижимаясь друг к другу, цепляясь за одежды. Кажется, Энир’рат плачет. Она разрывает поцелуй и её губы шевелятся. Что она произносит? Признание в любви? Клятву верности?       Их теперь даже смерть не разлучит, а Сан’тоор’нил остался ни с чем.       Он пьян, ни разу не пригубив вина. Ноги отказываются служить, а в голове гул разъярённых пчёл. Не хватает воздуха. Мир’та’саан шепчет что-то юной жене на ухо, трогает распущенные волосы. Чёрный шёлк струится Энир’рат на колени, обрамляя красивое лицо. Сейчас им можно не стыдиться, и они снова целуются, наклоняясь друг к другу и переплетая пальцы.       Сан’тоор’нил вскочил со своего места. Если Энир’рат хотела, чтобы он выступил перед всеми с речью, чтобы поздравил – то это не для него.       Мир’та’саан и Энир’рат встают почти одновременно с ним. Винаийр, ни женщины, ни мужчины, не берегут себя до женитьбы, но первая ночь супругов венчает вечность – ведь даже смерть не отменяет брака.       Молодые покидают пиршественный зал, чтобы взойти на ложе, и приветственные крики становятся громче.       Сан’тоор’нил дошёл до главной смотровой площадки. А там уже была ваарта Энир’тай.       Всякое горе уменьшается, если разделить его с другим.       - Я этого так не оставлю, - пообещала мать Энир’рат. – Ты будешь мне помогать?       Её голос дрожал от гнева.       - Да.       Ненавидеть проще, когда есть единомышленники.