ЧАСТЬ 3 Глава 1
1 февраля 2020 г., 01:34
И смерти нет почетней той, Что ты принять готов За кости пращуров своих, За храм своих богов. Квинт Гораций Флакк
Юноше было не больше восемнадцати лет, но он уже знал, что делать с понравившимися человеческими девчонками. Даже если они хотят убежать и спрятаться. Девочка же знала, что никто не придёт ей на помощь, что кричать бессмысленно. Как и бороться. Тем не менее, она боролась. Отец, ударенный подковой по голове, лежал у двери, и под его теменем скопилась лужица крови. Девочка не знала, жив он или нет. На мать тем более рассчитывать не приходилось. Мать уже год как умерла. Пройди кто мимо сарая - услышал бы только возню. - Прошу, - собравшись с силами, прошептала девочка. - Не было ещё у меня никого, не было... - Сейчас будет, - пропыхтел юноша, задирая юбку старенького платья до подмышек. Дрожа от нетерпения и желания, он развязал штаны, прижал девочку к сену и приготовился войти. Беззвучно плача, девочка зажмурилась и до крови прикусила губу. Раздался противный хруст, на лицо ей полилось что-то горячее и пахнущее железом, а парень забился, захрипел и рухнул на неё всем весом. Когда девочка открыла глаза, то увидела отца. Смертельно бледного, с топором в руках. То, что случилось с ней годы назад, ужасом не было. Ужас творился сейчас. Тогда она вместе с отцом сбежала из своей деревни. Скрывалась в лесах, ела малину, сырые грибы и пила из озёр, выплёвывая личинок комаров. Впрочем, когда была сильно голодна, жевала их тоже. Отца не стало на второй год скитаний - придавило упавшим в бурю деревом. Он умирал долго, много часов, плюясь кровью и бредя. Она сидела рядом, положив голову на колени, плакала. Проклинала судьбу. Как могла, она вырыла могилу. Вскоре отца по кускам растащили звери. Отец был для неё целым миром, но и его смерть - ещё не ужас. - Мерзкая гнида! Хрустнули зубы; девушка выплюнула несколько, склонившись в три погибели. Хозяйка смочила розгу в соляном растворе, примерилась... - Послушайся, Некель, перестанут тебя мучить! - взмолилась плачущая подружка. Её за волосы держал крепкий мужчина звероподобного вида. Некель посмотрела на её искусанные голые груди и закрыла глаза, принимая на спину жгучий удар. Стерпела только один, со второго начала кричать. Хозяйка била со знанием дела, ругаясь сквозь зубы. Била долго, от души, смакуя вкус власти. Била так, что даже звероподобный мужчина пробурчал: - Как она посетителей сможет принимать? Прекратили бы, ваарта Рах’гат. - Скажи, сука, - проскрипела хозяйка, откладывая розгу, - будешь всё делать, что наши гости просят? Некель сказала: - Убей меня, ты... В рот я не буду брать. Хозяйка плюнула ей в лицо. Кивнула мужчине. Мужчина отпустил вторую девушку и схватил за волосы Никель. - Заартачишься - она тебя ещё не так изобьет. Тебе ведь этого не хочется, а? Некель не хотелось, совсем не хотелось. Но и ублажать ртом ублюдков – тоже. И что прикажете делать? Подружку тоже собирались высечь. Она опрокинула стакан сока на лучший наряд хозяйки. Кто будет благоволить строптивой наложнице? Никто. Но Некель наложницей не была. Была всего-то шлюхой в доме наслаждений, доме низкого пошиба, куда мог зайти любой бедняк. - Даже шлюха из тебя никудышная , - любила повторять ваарта Рах’гат. - Одна ты такая. Но именно Некель выпала честь обслуживать каатвана Мир’та’саана. Как вышло что он, наследник трона, оказался в столь жалком, грязном, вонючем месте? Да не в великом Эритцане, а в захудалом городишке Даноане? Помойке, граничащей с тоарзараниз Екингзааль. Впрочем, мало кто мог узнать могучего каатвана в те дни: осунувшегося, с не до конца зажившим шрамом на лице, похудевшего. Рассказывали, что жена его, прекрасная ваарта Энир’рат, выхаживала его, вырвала из лап смерти, но он не вернул ей своего расположения - не воскресла любовь. Может, поэтому каатван пришёл в дешевый дом наслаждений и выбрал дерзкую шлюху. Никель не считала себя красивой: слишком острые скулы, слишком водянистые серо-голубые глаза, слишком короткие волосы, слишком… Да что там говорить!.. Когда ты всего лишь подстилка, не диво думать о себе дурно. Но каатвану она понравилась и он выкупил её. Рассказывали ещё, что он собирает красивых человеческих женщин. Никель не польстило, совсем. А по пути в столицу Никель сбежала. Мир’та’саан болел, сторожил её плохо, а его спутникам не было до неё никакого дела. Ваарта Рах’гат не осмелилась взять много с наследника тоарзаран. Может, поэтому, может, по какой-то иной причине, приближённые каатвана больно её не ловили. Помогли и обширные северные леса – Никель за два года скитаний знала, где спрятаться и что съесть, не умерев. В прошлый раз охотился отец. Теперь девушке пришлось довольствоваться ягодами и грибами. Долго бы она не протянула. Некель считала себя первостатейной неудачницей. А как иначе, если её снова поймали? Хорошо хоть, не хозяйка дома наслаждения с дюжими охранниками, а некто совсем неожиданный – ваартан Сан’тоор’нил, когда-то приближённый ко двору тоарзаран, а теперь оплёванный изгнанник и неудачливый соперник каатвана за любовь прекрасной Энир’рат. Сан’тоор’нил увидел истощённую девку на охоте и приказал изловить. Товарищи предлагали повесить Некель на ближайшем крепком суку, но он, узнав, от кого она сбежала, велел её не трогать. Приказал накормить, дал согреться у костра. Что тут сделаешь?.. Некель рассказала Сан’тоор’нилу свою историю, ничего не скрыла. Он будто бы пожалел её, дал укутаться в свой плащ и выпить вина из своей фляги. Вино развязало язык, и девушка принялась на чём свет стоит ругать и винаийрский порядок, и посетителей дома наслаждения, и сам этот мир, прогнивший, жестокий, равнодушный. И заревела как малый ребёнок. Опомнившись, Некель решила, что теперь её точно повесят. Но ваартан Сан’тоор’нил нисколько не обиделся. В его усадьбе девушка познакомилась с Дайрееном и Эйр’зииром. Парни в первую очередь пожалели её: хозяин, сказали они, по доброте душевной никому не помогает, особенно людям и полукровкам. Но, по крайней мере, Некель больше не заставляли ублажать мужчин. И сам ваартан Сан’тоор’нил не потребовал греть ему постель взамен на кров и еду. Вместо того отдал неожиданный приказ: научить девушку владеть оружием. И сказал, что если Некель не захочет служить – её выкинут обратно в лес. Некель хотела есть и пить вволю, спать на кровати и не видеть похотливых рож. Всё это ваартан Сан’тоор’нил ей обеспечил. Что же, деваться некуда. Она согласилась. Её не били и не обзывали; прислуга помладше величала ваартой – как мало нужно для хорошей жизни. «Хорошая жизнь» закончилась на залитой кровью поляне, подле истекающего кровью Дайреена и напуганного Эйр’зиира. Некель наблюдала за происходящим из кустов, куда нырнула, поняв, что против воинов каатзарана не стоит и гроша. Кроме неё спастись бегством сумело разве что ещё двое; девушка ни в чём не была уверена. Эйр’зиир перевязывал Дайреена, подчинённые Мир’та’саана на всякий случай пронзали ножами сердца павших бунтовщиков, и тут каатзаран привёл Сан’тоор’нила. Что тот чувствовал, Некель никогда не узнать. Но лицо её последнего хозяина было белее мела, белее пены на молоке. Что до ваарты Энир’рат, то она и вправду была красавица, и ни порванное платье, ни грязное лицо, ни спутанные волосы этого не скрывали. Сан’тоор’нил пожирал её взглядом, и в его лицо Некель было страшно вглядываться. Что она, сперва несостоявшаяся жертва насилия, потом дешёвая шлюха, потом сбежавшая наложница, знала о любви? Тем более, о любви винаийр – высших созданий этого мира? Ничего. Только ваартан Сан’тоор’нил стоял на коленях, смотрел на ваарту Энир’рат, - только на неё, - и наверняка понимал, что его чувств никто не разделит, не поймёт, не посочувствует им. Знал, что умрёт в окружении врагов, и всё же смотрел на жену главного из них, пытаясь уловить в её взгляде… Что? А затем ваартан Сан’тоор’нил просил прощения у Энир’рат, признавался в любви, говорил, что всё сделанное им – из-за безумной, всё разрушающей страсти, отвергнутой однажды, и превратившейся в ужас ночной. А теперь это не имеет значения, раз идёт смерть. Вот она – гладит плечи и целует в лоб. Но последними его словами были слова о ненависти. К Мир’та’саану, к ногам которого жалась обессиленная Энир’рат. Некель видела, как ваарта Фалт’юза, ближайшая соратница каатзарана, выхватила меч и одним ударом снесла Сан’тоор’нилу голову. Никто и слова сказать не успел. Даже каатзаран. Ваарта Фалт’юза сказала: - Наказывайте меня, как хотите, мой ваартан, но я не могла больше слушать, как он оскорбляет вас. И я убила врага, с которым вы хотели расправиться лично. Позже Некель узнала: Фалт’юза спасала достоинство каатзарана. Пятясь, девушка скрылась в лесу. И зелёная пучина снова поглотила её. Некель бродяжничала, постепенно теряя человеческий облик, пока жизнь не свела её с рабом второй жены Мир’та’саана, юношей по имени Линто, желающим вернуться домой и спасти свою семью.***
Четыре года спустя
У смерти из моих снов были синие, яростные глаза, эта же смерть глядела мутно-белыми, высохшими, пустыми. По исклёванному птицами лицу ползали жирные мухи. Одна стрела торчала около сердца, другая в горле; кровь уже успела стать густой коричневой жижей. Не передать, как воняло, и моя ваарта закрывала рот и нос платком. - Что здесь случилось? Интаэ аж позабыл, что я человек, и мы стояли плечом к плечу. Интаэ, самый молодой из приближённых каатзарана, напросился сопровождать его вторую жену в путешествии на Север, к пограничному городу Даноану. Ваарта Лиз’аира прибыла как посол в то, что осталось от тоарзараниз Екингзааль. Здешние знали, какие силы стоят у неё за спиной, и ни за что не осмелились бы мешать. Но лежал труп, труп винаийр, пронзённый двумя стрелами, и кто-то же был в этом виноват. - Вы ведь не уважаете стрельбу из лука, - сказал я. - Значит, - нахмурился Интаэ, забыв злобно зыркнуть на меня, - некто об этом позабыл. А я не мог не подумать о Дайреене и Эйр’зиире. Но эти… Пережив такой страх, едва ли они осмелились взяться за старое. Пусть прошло целых четыре года, но… Ваарта не слезала с коня. Ветер трепал тёмно-серый плащ и золотистые кудри. Ей исполнилось двадцать два и из несколько вздорной девицы она превратилась в исполненную величия женщину. Если смотреть со стороны. Я же перевидал свою ваарту всякой за эти четыре года. Однако внешне она производила впечатление степенной дамы. Голубые глаза больше не метали искры, а горели ровным пламенем; плотно стиснутые коралловые губы не оставляли надежды поклонникам; красивое, будто высеченное в мраморе, лицо казалось безразличным. Интаэ, пожалуй, был влюблён в неё. То-то покраснел, когда она обратилась к нему, взглянув прямо в глаза: - Вытащи стрелу. Интаэ наклонился над трупом, еле удержавшись от того, чтобы не зажать нос, и, наступив на его грудь, вытащил стрелу из горла. - Каменный наконечник! – вскричал Интаэ удивлённо, приглядевшись к стреле. Ваарта Лиз’аира нахмурилась. - Это что ещё такое? Впереди недружелюбно темнел сосняк, качая могучими лапами – то ли заманивал, то ли, напротив, гнал куда подальше. Ветер уныло гудел в кронах, и от этого воя, больше напоминавшего волчий, у меня кровь стыла в жилах. Один я бы не решился покинуть более-менее освещённую поляну и углубиться в этот лес. Северный, грозный, неприветливый. Ваарта замерла в седле. Интаэ бросил стрелу и брезгливо отёр ладонь о штаны. - Что-то тут нечисто… - прошептал я. Винаийр не оскорбились на то, что я, человек и раб, открыл рот без позволения: им самим стало не по себе.***
- Ну что ты застыл, подойди поближе. Ваарта вытирала волосы после купания. Одна служанка умащивала её ступни розовым маслом, вторая подбирала украшения к свежему платью. Я же топтался на пороге, будто был всё тем же четырнадцатилетним мальчиком. А как не смутиться, когда моя хозяйка сидела передо мной почти обнажённой? После омовения она укуталась в простецкую льняную простыню, но простыня, к тому же достигающая только середины бёдер, намокла и облепила тело. Всё же я подошёл, полной грудью вдохнув запах масла. В горле запершило, но я как-то сдержал кашель. - Ты нашла? Искавшая украшения служанка поклонилась: - Да, ваарта. Только вот… Подойдут и зелёные камни, и чёрные. Хозяйка кинула взгляд на изумрудное платье и сказала: - Зелёные. Буду вся в зелёном. Я не ребёнок, оденусь сама. Выйдите, девушки. Служанки послушались мгновенно, и я остался наедине с ваартой. Дурацкая ситуация, хуже не выдумаешь. - Мне скучно здесь, Линто. А нахождение… мертвеца положения не улучшило. К тому же, Интаэ постоянно вертится под ногами. У меня в глазах от него рябит. Я промолчал. Ваарта тяжело вздохнула и поднялась. - Мы тут уже почти седмицу. Повсюду дикость, запустение, страх… Всё из-за случившегося четыре года назад. Теперь ещё это убийство. Как будто забывшись, хозяйка развернула простыню и бросила её себе под ноги. Я отвёл глаза. Винаийр редко смущались своих слуг и рабов, видя в нас всего лишь говорящие орудия, но я знал – ваарта поступила так не случайно. Прикажи она разделить с ней ложе – как бы я поступил? Осмелился бы отказать? Говорили же, что Лиз’аира взяла меня в услужение, чтобы, повзрослев, я стал её любовником. Осталось узнать, что на это скажет каатзаран. Он и так обо мне не лучшего мнения. Ваарта медлила. Она потянулась, повернулась ко мне спиной, громко зевнула. Она соблазняла странно, неумело, слишком напоказ. Или это проверка: осмелюсь ли я распустить руки? Под платьем лежал небольшой кинжал в изящных, богато украшенных ножнах. Может, и проверка. Тогда этот кинжал пронзит моё сердце. Я стал думать об Иирте. Не иначе как из-за пережитых бед она родила раньше срока мёртвую девочку, и, хоть не желала ребёнка, чуть не тронулась умом: почти три седмицы не разговаривала, при том пять из них не желала есть, и даже воду мы вливали в неё насильно. Что и говорить: юность и красота – не всегда подспорье для рабыни. Привлекаешь мужчин-винаийр, и они втаптывают тебя в грязь. Иирта по-прежнему была наложницей Мир’та’саана. К моему немалому облегчению ваарта оделась. - Помоги мне застегнуть платье. Ещё одна старая как мир уловка. Хозяйка откинула волосы на грудь и склонила голову так, что я смог пересчитать все позвонки шеи. Служанка смазала только ступни, но Лиз’аира вся пахла розовым маслом; я чувствовал тепло женского тела, пока застёгивал платье, слышал ровное дыхание. Каатзаран по уши зарылся в дела страны, умудряясь при этом выяснять отношения с семьёй. И первая жена Мир’та’саана, и ваартан Рин’даан’хор не простили ему повторного брака. Мою хозяйку они терпеть не могли – каждая их встреча заканчивалась ссорой. Не диво, что Лиз’аира заглядывалась на раба. Я – единственный, кто её всегда принимал. Ещё бы! На иное я права не имел. Платье оказалось с открытыми плечами – и они вздрагивали, когда я случайно касался их, на нежной белой коже обозначились мурашки. Иирта, Иирта, Иирта… Думай о ней, Линто. - Благодарю, - холодно бросила моя ваарта. Светло-рыжие волны по веснушчатым плечам. Лиз’аира снисходительно погладила меня по щеке. Тоже холодно, но при этом наклонилась ко мне – я почувствовал обжигающее дыхание на своих губах. Тёплая ладошка Иирты в моей: шершавая, в мозолях, и всё же нежная. Робкий взгляд светло-зелёных глаз. Не целуйте меня, ваарта, я откажусь. Лучше убейте. Но Лиз’аира не стала меня целовать. - Распорядись насчёт ужина. И приготовь постель – завтра у меня много дел, так что я собираюсь рано лечь. Иди. Я пока надену эти кольца, серьги… Иди…***
Лес тревожно и грозно шумел. Загорались первые лучистые звёзды, одуряюще пахло недавно распустившимися ночными цветами. Она устроила себе ложе из веток и прошлогодней листвы у корней могучего дуба, вздымающего корявые руки-сучья к чернеющему небу, положила подле себя лук и стрелы с каменными наконечниками. Тот юный винаийр зря решил погулять. Взял съестное, вино… Ещё она нашла деньги у него в карманах. С трудом вспомнив, зачем они, дикая женщина, живущая в лесу, зарыла их под этим же дубом – вдруг пригодятся. Про коварное действие вина дикарка также забыла – выпила почти половину и захмелела. Ноги не держали, перед глазами плыло – вот она и решила лечь пораньше. Зверей женщина не боялась, зная созданий похуже. На нос уселся мотылёк. Дикарка не стала его сгонять.***
Иирта погладила меня по голове. В её глазах было столько сострадания и любви, что у меня защипало в носу. - Что жалеешь?.. Ты сама как живёшь? Иирта вздохнула, взяла меня за руку. - Тебе хуже. - Почему? - Ты хранишь надежду. Я её оставила. Ты собираешься бороться. Я хочу одного – покоя. - Откуда знаешь? – спросил я, целуя её пальцы. - Вижу… В твоих глазах. Её лицо становилось всё ближе и ближе, всё громче и громче пел соловей на ветке сирени, стучавшей в окно. Но тут ветка превратилась в чёрную когтистую руку. Рука разбила стекло, проникла внутрь, зависла над головой Иирты… - Не трогай её! – закричал я. …соловей и правда пел. Стояла глухая, злая ночь, и даже звёзды казались глазами ужасающих тварей. Если и в эту ночь Мир’та’саан владеет Ииртой, моей, проклятье, Ииртой, то… Сколько можно? Невыносимо. Противно. Тошнит. От человеческой беспомощности и злобы окружающего мира, от того, что я часто видел синяки на запястьях Иирты, от назойливого внимания Лиз’аиры. Толку в моей злобе? А? Что она изменит? Ничего! Больше мне не уснуть. Я поднялся и открыл окно, подставил лицо холодному северному ветру. И протёр глаза, когда показалось, что лес подступил под самые окна дома. Неправда. Мы сейчас в городе, и никакого леса быть не могло.
