Глава 5
23 мая 2020 г., 18:08
Когда ваарта согласилась учить меня грамоте, я летал как на крыльях. Знаю, многие сетуют на скуку во время обучения, но я их не понимал. И радовался каждому (тайному) уроку, пока ваарта не позвала меня к себе. Я понял сразу: ничего хорошего она мне не сообщит. И оказался прав.
— Я не буду больше учить тебя, — сказала она, как только я пересёк порог её спальни.
Вот так. Я только и смог вымолвить:
— Почему?
— Рабы не имеют права учиться читать и писать. Каатзаран стал строго за этим следить, и я больше не могу идти против его воли.
Я похолодел.
— Он узнал об этом?..
— Конечно нет. Если бы узнал, разговор был бы иным. А теперь иди, займись делом. Что там тебе поручили.
И ваарта повернулась к зеркалу, а служанка продолжила расчёсывать её волосы. Для хозяйки меня больше не существовало.
***
Рин’даан’хор отставал. Он не любил уступать мне, слуге, но я был старше. Ухмыляясь, я вслушивался в его пыхтение за своей спиной. — Да стой ты! Он постарался, чтобы эти слова прозвучали свирепо. Моя улыбка стала шире. Сбежать от приставленных к юному господину слуг было нелёгким делом. Но разве под присмотром развлечёшься как следует? Рин’даан’хор ещё вчера вечером пришёл ко мне и заговорщицким тоном предложил прогуляться к озеру. Ваарта Лиз’аира в последнее время почему-то избегала меня, и я выполнял обычную работу для самых обычных слуг: мыл полы, посуду, колол дрова и прочее, пока ваарта Энир’рат не пожелала отправиться с сыном на север, в усадьбу, где родилась. Рин’даан’хор упросил её взять меня с собой. Ваарта Энир’рат поговорила с каатзараном, тот обратился к моей хозяйке, и та, хоть и с неохотой, дала согласие. Так я оказался здесь: в суровом мрачном краю елей и сосен, множества озёр и лент-рек, пронизывающих плоть земли как сосуды в теле. Здесь жили люди и винаийр другого сорта: привыкшие к тяжёлой работе и не так отдалённые друг от друга. Здесь дышалось легче, и я был рад неожиданному путешествию. И, стоя у поросшего рогозом песчаного берега озера и глядя на лениво накатывающие волны, я ощутил себя дома. Будто ладони отца и матери лежали на моих плечах, и все братья были живы, и не было над нами ничьей власти, как ни у кого не было власти над ветром и водой. На кувшинках шириной в две моих ладони, до нашего прихода сидело несколько пучеглазых лягушек. Испугавшись нас, почти все ринулись в воду. Побежали круги, нежно-розовые цветы закачались. Остались две большие лягушки, ярко-зелёные, почти сливающиеся с растительностью. — Ты ловил лягушек в детстве? — Да, ваартан… ох, Рин’хор. Рин’даан’хор просил обращаться к нему так, когда по близости никого не было, но я ещё не привык. — А мне не разрешали. А они водятся у нас в прудах. Здесь же всё по-иному. Даже воздух другой. — Согласен, — сказал я, подбирая с песка камень. Озеро было совсем маленьким, и я с лёгкостью забросил камень в середину. Рин’даан’хор присвистнул и подобрал другой. Примерился и кинул. Получилось чуть хуже, чем у меня. Круг расплылся в локте от моего. Рин’даан’хор недовольно взглянул на свои руки: — Может, мне и правда стоит больше стараться. Я не удержался: — В чём трудность? Разве плохо быть развитым? Телом и умом. Учиться. Мне не дано, а вы… ты бы знал, как мне этого хочется. А то всё посуда, полы да дрова. Рин’даан’хор уселся прямо на песок и подал знак, чтобы я поступил так же. — Смотри, — сказал он, указав на те места, где ещё недавно обозначались круги от падения камушков. — Ни следа. Я вот смотрю на большинство людей и на винаийр как на эти камни. Взлетел, упал, опустился на дно, и взбаламутил воду лишь на краткое время. Несколько мгновений — и тишина. Будто не было никаких камней. Вот такие следы большинство оставляет — которые исчезают бесследно. Ты — слуга. Я — ненужный сын великого каатзарана Мир’та’саана. Кто нас вспомнит, когда мы умрём? Ну были такие… И я вот думаю, а стоит ли стараться, что-то менять? Что, если мы созданы для… Да ни для чего. Просто. И ничего нас ни ждёт. — Это меня ничего не ждёт. У тебя есть выбор. Тебе хотя бы читать и писать можно! А меня кто научит? — Хочешь, я научу? Я тут же как бы ослеп и оглох. Промямлил: — Запрещено учить рабов. Даже если я соглашусь, могут узнать, и тогда нас обоих ждёт наказание. И друг друга мы больше не увидим. Рин’даан’хор досадливо дёрнул плечом. — Если… Если… Будто это так заметно. Ну не хочешь, не надо. Я дотронулся до его руки: — Я хочу. Правда. Так я нашёл себе нового учителя. И почему я сам не догадался попросить юного ваартана? Лучи солнца пронизывали воду до самого дна. Я лежал, и мимо меня проплывали невзрачные рыбёшки. Переплетённые стебли кувшинок и прочих растений колыхали течения. Любоваться бы и любоваться, но тут я почувствовал, что лёгкие начали гореть, встал, и, оттолкнувшись, всплыл. Рин’даан’хор смеялся, глядя на меня с берега. — Ты, что ли, сам рыба? Я уж испугался, что ты утоп. Я отогнал пугающие мысли о брате Дартане. — Всегда любил плавать. Рин’даан’хор протянул мне одежду: — На, бери. У тебя уже губы синие. Ругаясь сквозь зубы, я принялся одеваться. Бросив последний взгляд на озерцо, я пошёл за Рин’даан’хором. Побывать бы тут с Ииртой… Встретили нас далеко не с распростёртыми объятиями. Позже, лёжа на животе, чтобы не беспокоить пострадавшую спину, я на все лады проклинал только одного: старого слугу по имени Патти. Оставалось только гадать, как такое жалкое существо приняли на службу. С первого взгляда Патти мог показаться безобидным глупым старичком, но уже в первый день мы, молодые слуги, ощутили на себе его грубую и подлую натуру. Перво-наперво Патти любил, как в своё время выражалась Джита, «стучать». Любовные отношения у рабов? Мальчик с кухни разбил тарелку? Молоденькая служанка примерила тайком украшение хозяйки? Всё это какими-то неведомыми путями становилось достоянием мерзкого старика. И Патти, чуть ли не подпрыгивая в возбуждении, бежал жаловаться, на ходу придумывая несуществующие подробности. В общем, его стараниями выпороли не меня одного. Патти стремился быть в почёте у власть имущих и не гнушался никакими средствами, чтобы этого добиться. Всем известно, что хозяева холят и лелеют таких слуг, как Патти. Из их уст они узнают обо всём, что творится у рабов, и успевают вовремя наказать. С его появлением мне и Иирте пришлось удвоить осторожность. Особенно если принять во внимание то, что именно меня Патти почему-то невзлюбил лютой ненавистью. Его морщинистое злобное лицо краснело, стоило мне оказаться поблизости. А однажды Иирта пожаловалась, что старик пытался схватить её за грудь. Не она одна. Осмелев, Патти стал приставать к другим служанкам и рабыням. Причём чем моложе была несчастная, тем лучше. А от расправы мужской части прислуги Патти благоразумно спрятался за спиной одной влиятельной ваарты. Та оценила его за услужливость и всё время стала держать при себе. Вот этот человек выставил дело так, будто я подговорил Рин’даан’хора убежать к озеру в лесу… Рин’даан’хор кричал, ругался, до хрипоты спорил с матерью, но та всё равно приказала меня выпороть. Порол меня… Патти. Вызвался сам. — Ненавижу… — процедил я сквозь зубы. Меня мучала жажда, и то и дело приходилось тянуться за кружкой. Хорошо, что Иирта с нами не поехала. При каатзаране ей было безопаснее. Между ударами старик заверял меня, что с радостью бы зажал Иирту в каком-нибудь углу и «поразвлёкся». Доказательств у Патти не было, но он подозревал, что я сошёлся с Ииртой. Я не удержался и сказал ему, что в его возрасте развлечься не получится даже с руками. За что Патти добавил ещё несколько ударов от себя. Было не рассказать, как дурно, и только ненависть к гнусному строму пню держала меня в сознании. Я провалился в забытьё только поздней ночью. Я продрал глаза и увидел огонёк свечи, а потом бледное и злое лицо юного ваартана. — Смотрю, у тебя кончилась вода. Принёс тебе ещё. Я пробормотал слова благодарности и взял из его рук кружку восхитительно холодной воды. И закричал, потому что в ней плавал человеческий глаз со светло-зелёной радужкой. Рин’даан’хор долго тряс меня за плечо, прежде чем я очнулся. Он принёс воды, и на сей раз в ней не было ничьих глаз. А тот, из сна (я ничуть не сомневался), был глазом Иирты…***
И всё-таки, любить — счастье, даже если вы рабы и весь мир против вас. Необходимость таиться делает блаженство острее. А страх потерять обостряет даже зрение и слух. Когда ты в полумраке видишь все изгибы любимого тела, различаешь веснушки на плечах и родинки вдоль позвоночника. Убираешь в стороны спутанные девичьи космы, а ответом служит нежный, едва различимый смех. И ты знаешь: этот мех для тебя, тебя одного. Я с радостью перевернул Иирту на спину и накрыл её собой. Она схватила меня за плечи так, что стало больно от ногтей. — Прости… — Ничего, — сказал я, целуя её. Целовал снова и снова, пока не пришлось заглушить ладонью крик наслаждения. Мягкие, горячие губы Иирты тут же сомкнулись на моём пальце. Лучше бы мы были старыми… Не знали бы страсти, и было бы легче. А сейчас… Эту ночь Иирта со мной, а следующую ей придётся провести с каатзараном. — С тобой я живу. Иирта уткнулась лицом мне в грудь. Моя бы воля — никуда бы не отпустил. — Живи… — шепнул я, целуя прядь её волос. Кто-то знакомый сказал мне, что нет ничего памятнее первой любви. Даже если после неё человека ждёт ещё десять любовей. Но Иирта стала моей и первой, и последней. Нет ничего памятней — и ничего больней.***
Через несколько седмиц Патти нанёс ещё один удар. На сей раз по многострадальной Карбиз. Как оказалось, старику ещё было чем «развлекаться». А выпороли опять меня. Патти зажал её в тот момент, когда она несла ваарте Лиз’аире вина. Задрал подол и попытался проникнуть в неё пальцами. Карбиз подняла крик, принялась бороться. Услышали я и ещё один слуга. Бросившись на помощь, застали столь омерзительную сцену, что мой товарищ тут же кинулся избивать Патти. Конечно же, Патти выставил себя жертвой. Он сказал, что именно я побил его. За то, что он, верный слуга тоарзараниз, сделал мне и наглой девке замечание, когда мы уединились в углу. Второй слуга пытался объяснить, как было на самом деле, но его не захотели слушать. Одно хорошо: Иирта всё поняла правильно. Каатзаран на нашу возню сказал, что не собирается стаскивать слуг друг с друга. Это дело ниже его достоинства, так что пусть разбираются хозяйки: ваарта Лиз’аира и ваарта Энир’рат. Ваарта Лиз’аира терпеть не могла Патти, и встала на мою сторону, но ваарта Энир’рат была первой женой, и по её приказу меня выпороли. Любви между двумя женщинами после этого не прибавилось. Рин’даан’хор впервые сильно обиделся на мать и не разговаривал с нею несколько дней. Никто представить не мог, сколько вреда принесёт безнаказанность старого раба.***
Это было давно… Из накрытой полотенцем корзинки доносился изумительный запах недавно собранной земляники. Этот год, не в пример прошлому, был на неё щедр. Не удивительно, что Росинка не могла найти себе места и то и дело совала в корзинку нос, нетерпеливо спрашивая у матери, когда можно будет отведать. Росинка — это её прозвище. Имя ей дадут ещё не скоро: когда она станет девушкой. Пятилетнему дитю ни к чему настоящее имя — злые духи могут навредить, пока человек по малолетству слаб духом, и ребёнок будет бездумно разбрасываться знанием своего имени. Хотя есть беды серьёзней, чем упомянутые злые духи, но Росинке и этого знать не обязательно. На край полотенца, выпачканного земляничным соком, села труженица-пчела.***
Росинка со страхом следила за блестящим взглядом хозяина. Она стояла среди десяти девушек, из которых он должен был выбрать себе утеху на грядущую ночь. Хозяин ещё ни разу не выбрал её, но Росинка считала это лишь растягиванием пытки: однажды он доберётся и до неё. Хозяин любил женщин, любил часто и помногу, так зачем ему кого-то пропускать? И не легче от того, что хозяин молод и не дурен собой. Особенно когда есть парень из соседней деревни, повадившийся навещать тебя каждый вечер. Наконец хозяин поднял руку и поманил к себе девушку, стоящую от Росинки справа. Девушка побледнела, прикусила губу и неуверенно вышла вперёд. — Остальные вон. «Если вернётся хозяйка, он за всё получит» — любили утешать себя служанки. Но хозяйка не вернётся. Хозяйка подарила и усадьбу, и земли ваартану Сан’тоор’нилу, а сама вышла замуж и живёт теперь далеко-далеко, и обвешивается украшениями, и наслаждается ласками желанного супруга. Потому хозяин так лютует, что сам желал сочетаться с ней, и приглашает женщин, надеясь забыть. Ночью Росинка не могла уснуть. Мешал ливень, хлеставший в стену избы как раз с той стороны, где она лежала, да храп матери, поссорившейся с отцом и поэтому решившей спать с ней. Тихо попискивал младший брат в люльке, мурлыкал кот, и только старшая сестра дремала, никому не мешая. Росинка часто смотрела на толстую пшеничную косу сестры, больше чем за себя боясь, что однажды в эти волосы запустит руку ваартан Сан’тоор’нил. Росинке пятнадцать, сестре семнадцать — им обеим пора замуж. Но сперва нужно получить разрешение хозяина, а как это сделать не через его ложе — духи его весть. А потом ваартан Сан’тоор’нил выдаст замуж за того, за кого захочет сам, подберёт в пару, как породистых собак и лошадей. А не покоришься — прикажет выпороть и продаст в место похуже. Скажем, в дом удовольствий. Росинка встала, не боясь шорохом устилавшей пол соломы разбудить родных, потому что солома промокла и заплесневела, и подошла к окну. Но не рискнула раскрыть покосившиеся ставни. Поэтому просто немного постояла, закрыв глаза и прислушиваясь к шуму дождя. По ступням пробежала мышь, но Росинке было не до того. Наверное, многие живут хуже них.***
Росинка уговаривала себя не плакать, но слёзы текли и текли. Она уже долго лежала неподвижно, не в силах заснуть и боясь неосторожным движением разбудить хозяина. Ваартан Сан’тоор’нил, удовлетворив себя, почему-то не выгнал её, как других. Теперь он безмятежно спал, положив ладонь Росинке на живот. Ничего, выгонит поутру. А на засохшую между бёдер кровь можно не обращать внимания. Утром ваартан Сан’тоор’нил взял её ещё раз.***
Сознание уплывало, и небо в окошке шло тёмными пятнами. — Ещё немноженько, девочка. Хорошо всё будет. Как тут не взвыть от боли, раскалённым железом впивавшуюся в лоно и низ живота? Но Росинка закусила подол платья и только скулила. Травы, данные повитухой, не подействовали, и теперь старушка помогала Росинке другим, кровавым способом, мерзким. Страшным. Но родить ребёнка о винаийр?! Нет, нет, нет. Лучше смерть, лучше любая боль. Когда всё закончилось, Росинка перестала чувствовать своё тело. Она будто плыла по небу, к ослепительно-белому свету, а он разгорался всё ярче… Старуха стала бить её по щекам: — Ну куда ты? Куда? Рано тебе. Росинка сделала над собой усилие и улыбнулась сиянию. Она не умерла. Росинка не смотрела на завёрнутый в тряпицу комок. Вот в этом комке жизни было не больше, чем в клюке повитухи. — Как я теперь? — Скажись больной. Работу не делай никакую. У тебя старшая сестра есть, вот она пусть и по дому печётся. Будешь напрягаться — кровью можешь истечь. И тут даже я могу не помочь, даже если ухитрюсь и успею. Росинка заплакала: — Отец, матушка… Узнали б — как им жить? Хватило им и того, что… Повитуха погладила её по голове: — Не вспоминай. Не исправишь же ничего.***
Лето за дверью жаркое, пахучее, сладкое и щедрое. Выскользнув на улицу, Росинка будто окунулась в огонь. Слабость ещё не до конца покинула её, но на душе стало легче. Теперь девушка чувствовала, что избавилась от непомерно тяжкого груза. Хорошо, что получилось так, а не иначе. Ваартан Сан’тоор’нил забыл о её существовании. После той единственной ночи Росинка его не видела. Страх потихоньку покидал её. Росинка сбежала с пригорка. Неподалёку зеленел лес, в руке приятно покачивалась корзинка, дух захватывало в предвкушении сбора земляники. Росинка шла по ягоды одна, никто не помешает ей между делом есть их, никто не будет ругаться и замахиваться полотенцем, чтобы огреть им по рукам, как мать. Она шла по проторённой тропинке, слушала кукушку, прятавшуюся в ветвях, подумывала сорвать цветов на венок. Ей уже шестнадцать, а родители говорят, что она у них совсем ещё ребёнок. Может, поэтому и не заговаривают о женихах. А навсегда в девках осесть не выйдет — всё равно ваартан найдёт ей мужа. Но Росинка старалась не думать об этом. Тот парень уже давно не подстерегал её за воротами. Ну и ладно — не все сильны духом. Девушка зашла в лес, и он поглотил её. Возвратил не скоро.***
На душе было пусто и тихо, рука едва чувствовала пальцы жениха, ничего не было видно из-за наброшенного на голову платка. Совсем рядом плакали сестра и мать. Даже отец выглядел расстроенным. Росинка покидает их. Росинка наклонилась к уху жениха и сказала ему своё имя, навеки соединяя свою судьбу с его. Жених сказал ей в ответ своё, и, ощутив его горячее дыхание, Росинка не почувствовала ничего, кроме сосущей пустоты. Ей всё ещё нравился парень, который больше не приходил. Следующей ночью ваартан Сан’тоор’нил забрал к себе сестру Росинки.***
Мучаясь на родильном ложе, Росинка молила все существующие силы, чтобы это был сын. Она не хотела дочь. Нет, не с их рабской судьбой. Чтобы было так же? На её дочь может найтись свой ваартан Сан’тоор’нил — и что тогда?.. Молилась Росинка об этом и принимая в себя семя мужа. Её молитвы не были услышаны: родилась девочка.***
— А потом что было? Иирта мрачно ответила: — А потом был мой ваартан. А потом эти а’стейн’р. Я, Иирта и Рин’даан’хор сидели под раскидистой сливой и грызли украденные юным ваартаном яблоки, зелёные и кислые, но уж что ему удалось стащить. Хорошие плоды сторожили тщательнее. Когда кто-то проходил мимо нашего укрытия, Рин’даан’хор подавал знак, и мы замолкали. Его слух был лучше нашего. — Разве можно так жить… — задумчиво произнёс юный ваартан. — Вот если бы не вы, я бы и не узнал, что творится. Иирта грустно улыбнулась, незаметно поглаживая меня по руке. От надменности знатного винаийр в Рин’даан’хоре почти ничего не осталось. — Но зато вы могли гулять в лесу и купаться в реке, смеяться и кричать вволю, разве нет? А меня постоянно одёргивали: веди себя прилично, ведь ты внук и сын… ну и так далее. — Конечно, могли. В свободное от работы время. А её в деревне ох как много. Порой я жертвовал сном, лишь бы сбежать на реку. Иирта рассмеялась. Я так редко слышал её смех, что удивился, тем более по моему разумению ничего смешного я не сказал. — Ни ты один, — сказала она, успокоившись. — Я тоже. Бывало, договорюсь с подругами ещё днём, а на ночь нас уже нету. Однажды я чуть не утонула. Хорошо, заметили, вытащили. Я до следующего лета не ходила плавать, так испугалась. Рин’даан’хор поднялся, осмотрелся, сорвал несколько слив и протянул нам, сказав: — Они слаще яблок. Я с наслаждением впился зубами в сочную мякоть. — А я знаю, как наказать того мерзкого старика. Только, боюсь, это немного… подло. Впрочем. Он вас без зазрения совести подставлял. — Ну и как? — Ваарта Кай’ааг, которой служит Патти, ОЧЕНЬ любит сливы. Надо всего лишь дождаться, пока старик не надумает принести хозяйке слив, подольститься к ней в очередной раз. А вы сохраните косточки. Много косточек. Прокрадитесь и подложите их под сливы. Ваарта Кай’ааг, несомненно, доберётся до дна, а там… — Да ну. Детские проказы. Я подумал, что начал относиться к юному ваартану снисходительно: ведь он был младше нас и в стремлении досадить обществу, которое больше не желал принимать, доходил до смешного. — И будто Патти не догадается, чьи это проделки, — поддержала меня Иирта. — Он, может быть, не узнает, кто именно, но начнёт ещё хуже нас допекать. Да и скажет, что, мол, это не его шуточки, а кто-то косточки подложил. — Это не важно, — буркнул Рин’даан’хор. — Выйдет, что он не уследил. И получит. — А потом мы ка-ак получим, — зевнула Иирта, кладя голову мне на плечо. — Жизнь рассудит. Чего пачкаться. Давайте я лучше вам про Росинку дальше расскажу.
