тебя - ни за что.

       Сынчоль чувствует себя ужасно неловко, он врезается в стену, когда прощается с Джонханом у его комнаты, и это так смущающе, что он вообще сомневается, что сможет выжить это лето. Но все становится нормально, когда он оказывается в своей комнате, окруженный аппаратурой, тусклым светом и музыкальными инструментами. — И вот я снова здесь, — выдыхает он, скидывая сумку на пол и валясь на диван.        В этой комнате проходило почти каждое его лето в последние несколько лет. Он редко выбирался на улицу, в основном сидел безвылазно в темноте, бросался комками листов с неудачной лирикой в стену, ел пиццу и засыпал на полу. Бесценные месяцы саморазрушения, которые в конечном счете выливались в своего рода исцеление. Сынчолю нравилось поглощающее одиночество, отчаянье и темнота, в которой он находил свое убежище. Здесь он был полностью свободным, самим собой, окруженный лишь своими мыслями.        Включив компьютер, Сынчоль усаживается в кресло, почти забывая о данном себе обещании — не писать ничего, потому что как только он вводит пароль и открывается рабочий стол с кучей различным папок, его мысли сразу же превращаются в хаотичный комок, который нужно обязательно где-нибудь записать, иначе забудется и исчезнет. Сынчоль ненавидит давать мыслям умирать. — Ого, — голос Джонхана врывается в его поток сознания и он ловит себя же за руку, которая уже держала карандаш и была готова записать абсолютно все. — Я был однажды в студии Вону, но это, конечно, другой уровень. — Ты что-то хотел? — Сынчоль спрашивает, откидывая карандаш. — Там нет продуктов, — говорит Юн. — Так что, я подумал, что нам нужно в магазин? — Конечно, — кивает Сынчоль. — Хочешь пойти сейчас? Тебе не нужно отдохнуть? — Я в порядке, — улыбается Джонхан, проходясь пальцами по виниловым дискам в полке, разглядывая исполнителей.        Сынчоль молчит на это, просто позволяя Джонхану рассмотреть все. Это было его хранилище, в этой комнате была вся душа Сынчоля — его любимые исполнители, его вдохновители, его мечты, его грусть, его радость, его боль. Здесь было все, и Джонхан первый, кто побывал в этой комнате, не считая Джихуна и Вону, которые видели отдельные части, когда говорили по фейстайму с ним.        Джонхан не торопится что-то говорить, он поддерживает установленную тишину, потому что слишком поражен, внутри рождается чувство особого интереса, некое любопытство, ему всегда было интересно — как рождается музыка, и после того, как он побывал в студии Вону, то все стало более менее понятно, но эта комната была совсем другой. В отличии от Вону, Сынчоль коллекционировал и окружал себя вещами, которые делали атмосферу уюта. Хоть все и казалось захламленным, но все вместе с этим и было в определенном порядке. Даже то, как расставлены музыкальные инструменты. — Ты играешь на всех? — Спрашивает Юн, подразумевая инструменты. — Вроде как, — неловко пожимает плечами Сынчоль. — На некоторых лучше, чем на других, но да. Еще в школе я делал каверы на разные песни. — Ты пел? — Хмурится Джонхан. — Нет, — качает головой Сынчоль. — Я подбирал ноты и создавал то же звучание, что и в песне с помощью инструментов. — Теперь ты обязан показать мне, — улыбается ему Джонхан. — Может быть, в один день, — возвращает улыбку Сынчоль. — Пошли, а то я уже чувствую себя голодным.        Джонхан кивает, выходя из комнаты, и Сынчоль задерживается ненадолго, окидывая помещение взглядом, и вздыхая — это будет сложнее, чем он думал.        Сынчоль хватается за поход в магазин как за возможность разрушить неловкую атмосферу, он начинает разговор на отдаленную тему, стараясь не затрагивать учебу и все, что с ней связано, и это работает, потому что Джонхан рядом с ним значительно расслабляется.        Джонхан просто не знает как себя вести, он знал, что будет неловко и неудобно, но он и не думал, что с Сынчолем может быть еще и весело. Джонхан видел улыбающегося Сынчоля не часто, в основном, когда тот был со своими друзьями, или когда сидел в одиночестве, пялясь на текст в тетради, словно это все, что имеет значение. И Джонхану нравится видеть его улыбку. — Так, чем ты занимаешься помимо того, что пишешь музыку? — Спрашивает Юн, когда они выходят из магазина. — Ничем, — отвечает Сынчоль. — Я пишу музыку постоянно. Даже сейчас, когда мы разговариваем, мои мысли всегда складываются в ритме последней написанной музыки, накладываясь на нее. — Это… довольно удручающе, — мягко улыбается Джонхан. — У тебя не болит голова от этого? — У тебя болят ноги, когда ты танцуешь дольше, чем следует? — задает встречный вопрос Сынчоль. — Да, но это приятная боль, — пожимает плечами Юн. — Ну вот, у меня так же, — улыбается ему Сынчоль. — Головная боль для меня, как вознаграждение. Когда она начинает болеть, я чувствую себя лучше, потому что это знак. Это говорит о том, что я очень усердно поработал. — Это нормально, но только в том случае, если ты перестаешь работать после этого, — поджимает губы Джонхан. — Я имею в виду, вспоминая Вону… мне его было так жаль, он не спал, не ел и я видел, как он чуть не шлепнулся в обморок, просто потому что ему нужно было написать экзаменационную работу. — Это еще цветочки, — морщится Сынчоль. — Помню в прошлом году, Джихун получил критику от преподавателя. Жестокую. Я имею в виду, критика — это нормально, особенно, от преподавателей, но это было ужасно. Он сказал вещи, которые нельзя говорить, это было бестактно и некрасиво, — рассказывает он. — Сказал, что Джихуну никогда не стать достойным продюсером, и что он просто тратит здесь время. Джихун заперся в своей студии. Мне пришлось лезть на третий этаж через окно, чтобы заставить его поесть и просто начать говорить. — Серьезно? Джихун не выглядит как кто-то, кого могут задеть подобные слова, — усмехается Джонхан. — Он довольно уверенный в себе. — Это так. Ему будет плевать, если кто-то из студентов скажет подобную фигню, он лишь хмыкнет на это, но если это сказано преподавателем, тем, кто должен обучить его и у кого уже есть опыт в этом деле — он примет все близко к сердцу. — Что насчет тебя? — Меня? — Переспрашивает Сынчоль. — Мне все равно. Многие наши преподаватели не стоят даже моего внимания, что уж говорить про то, чтобы я обращал внимание на их критику. Конечно, если она несет в себе смысл, а не простые оскорбления, — пожимает плечами Чхве. — Я действительно сделал огромную работу, мне только двадцать, а я вхожу в список самых востребованных продюсеров музыкальной индустрии. Я приму критику, я приму даже оскорбления, если кто-то сделает хотя бы пятьдесят процентов той же работы, что проделал я. — Но ты не был таким раньше? — Интересуется Джонхан. — Нет, — качает головой Сынчоль. — Раньше я обращал внимание на все. Абсолютно. Каждая мелочь была важна. Я как-то даже решил бросить писать музыку, потому что не справлялся с критикой, которая лилась на меня. Просто в один момент я осознал, что это не имеет значение. И что люди могут ненавидеть меня и мою музыку. Это только их дело, не мое. — Ты прямо мудрец, — смеется Джонхан. — Что насчет тебя? Какие у тебя интересы, кроме танцев? — Спрашивает Сынчоль. — Пение, — кивает сам себе Юн. — Я беру уроки вокала. Еще мне нравится слушать. И смотреть. Это кажется смешным, но на самом деле, это довольно занимательно. — Слушать и смотреть? — Вскидывает брови Сынчоль. — Да, — кивает Джонхан. — Люди очень интересные. И мне нравится смотреть, как они себя ведут, и слушать их. Их музыку, их слова, их мысли. Порой, я иду на оживленную улицу, чтобы просто слышать этот людской гул. — Это довольно интересно, я думаю, — тянет Сынчоль. — Мистер Смотритель и Слушатель. — Иди ты, — смеется Джонхан, пихая парня в плечо.