Живи ярко!

Ярослав       Суета захлестнула с головой. Всего за час. Пока доехал до дома, чуть не встрял в жопу «Мерину» — это я задумался, — потом на перекрёстке меня чуть не догнал «Ниссан» — это он, козёл, водить не умеет, — переполнился, в общем, радостных впечатлений. Домой шёл через вино-водочный. Коньяк у Германа забирать не стал, неудобно вроде как, вдруг сам бухнуть захочет. Пока раздевался и споласкивался, дошёл до мысли, что я клинический идиот. Каким местом он должен мой номер увидеть, если он не видит — вопрос риторический. Поржал. Расстроился. Снова поржал. Пришёл к выводу, что это Герман во всем виноват — стало полегче.       Алкоголь плавно покачивал меня на волнах бессознанки, когда бутылка приличной водки опустела на одну треть. Не было желания напиться, была жизненная необходимость отключиться. Сегодня не помог даже душ, этот проклятый день не хотел смываться, пропитав меня запахами и эмоциями посторонних людей насквозь, даже когда растирал кожу до красноты жёсткой мочалкой. Ныли старые шрамы. Всё время тянуло грудь, и я понимал мозгом, что боль фантомная, что не болит уже, а только со мной существуют старые метки, но тот день возвращался наплывами снова и снова. Я, как и тогда, чувствовал, как битое стекло разрезает на лице кожу, и из раны начинает сочиться липкая, тёплая кровь, заливая распахнутые от ужаса глаза. Как ломается сразу два ребра от удара, а порванное железо раздирает грудину, врезаясь в мясо. И свой крик я тоже слышу. От него звенит в ушах и не стихает головная боль, словно дятел-трудяга долбит без остановки в затылок. А потом темнота, больница, реанимация, недельная кома…       Соседи снова колотят по батарее, и я устал с ними ораться, что это не я слушаю музыку, а квартирой правее. Поэтому просто стекаю на пол, прижимаясь к нагретому чугуну, и делаю долгий глубокий тяжок. Дым горчит на губах и языке, «кусает» лёгкие и с неохотой покидает мой организм. Такое чувство, что не могу вдохнуть полной грудью, словно что-то или кто-то заполнил лёгкие собой. Улыбчивое лицо Германа стоит перед глазами, даже когда закрываю их. Я, когда в себя пришёл и понял, что произошло, так не улыбался, я на хуй слал даже самых близких, с врачом принципиально отказывался общаться после его «всё будет хорошо». Куда хорошо?.. У кого?! Я мёртвые лица забыть не могу. И людей подпускать к себе тоже отказываюсь.       Стянув с рук напульсники, растираю грубые шрамы, эти — заработал сам. За них не стыдно. Стыдно было, что соседку до инфаркта довёл, когда нашла, и сына её малолетнего, ревущего надо мной, как над родным. Это, пожалуй, единственное, о чём жалею.       Протянув ноги и поморщившись от того, что заныли отсиженные конечности, с неприязнью кошусь на бутылку. На сегодня хватит. Достаточно поднял градус, чтобы уснуть. Но не хватает ещё одной детали. Набираю номер по памяти, диктую адрес и жду минут пятнадцать. На вызов приезжает миловидный, хотя на вид и слишком простоватый парень, сегодня — блондин… в очках. Захотелось именно парня, хотя обычно предпочитаю женщин. За что я его так жёстко выдрал — сам не понял, списал всё на стресс, хотя, наоборот, хотелось ласки. Эмоции перекрыло, башню снесло, ещё и взгляд его покорный из-под полуприкрытых век, ну, меня и понесло…       Ещё один день прошёл… прошёл по мне. Посмотрим, что принесёт следующий. Герман       Он ушёл. И когда дверь хлопнула и резко щёлкнул замок, я вздрогнул. Богатая палитра мыслей ворвалась в мозг, словно меня бросили. Ну не ерунда? Окружила тишина. Вообще-то, засоряющие звуки в эфире были, но хотелось не их. А глубокое дыхание… рядом… у виска, на шее, скользящее по коже…       Как давно у меня не было секса?       Через год после аварии довольно часто приезжала последняя бывшая, настойчиво ухаживала и задерживалась на неделю. Обидно, что она знала про Андрея и представляла, как у нас всё это происходило. Её интерес сквозил в вопросах и мыслях, в предложениях анала… хотя раньше стыдливо отказывалась. Я попросил уйти, когда зашёл разговор про страпон. Если бы хотел, чтобы меня поимели в зад, я бы предпочёл… Потёр лоб, стало на минуту стыдно. Напился и вызвал актива. Хорошо пронесло, и попался нормальный мужик. Сделал дело на отлично, даже презерватив выкинул, сгрёб деньги с щедрыми чаевыми с полки и тщательно захлопнул входную дверь. Тоска нахлынула жгучая и злость на самого себя. Почти полчаса из себя вымучивал оргазм, в сумраке едва различая мускулистую фигуру мужчины у себя между ног. Кончил судорожно, с криком, обжигая пальцы, перетерпел ласки и вылизывание. Решил, что не просто есть с чем сравнивать, а даже не тянет это делать.       Протянул руку почти наугад, взял с тумбы бумажку, провёл по ней пальцами, желая ощутить шероховатость написанных букв… Он писал с нажимом, продавив поверхность. Гордый и сильный человек… но очень одинокий. Блин… у него же… Вот я кретин! Топаю к соседу, настойчиво вызванивая, очевидно, прерываю весьма приятный процесс, потому что капризный женский голос зовёт его назад, а я прошу мне прочитать телефонный номер и внести в «Контакты». Номер запоминаю практически сразу, набираю голосовым поиском… жду… Минута, две, пять… Абонент не отвечает… Оставьте сообщение… Ну пусть ответит! Не должен человек в такой праздник оставаться один. Пробую ещё раз. Нет результата. Значит, так…       Суета накрыла с головой. Знал — легко не будет, но чтобы настолько... В универ так же добирался без проблем, а вот переехать в училище оказалось напряжно. Переход через дорогу, случайные перекладные, просьбы подвезти, напрягающие друзей. На такси раскошеливаться часто — так вроде я же не миллионер. А тут подошло время медкомиссии. Растерявшись в очередной раз из-за сильного шума в промышленном районе, где располагалось училище, даже не смог сориентироваться по направлению пути — пришлось звонить Тимуру и соглашаться на водителя-студента. Парень, вежливый и вроде расторопный, но, как выяснилось позже, рассеянный, появился уже на следующий день. Оформили доверенность, думаете, я стал ездить с комфортом и везде успевать? Через раз. Сплошные приключения. То застрял в пробке, то сосчитал все выбоины на дороге. Хотел отказаться от его услуг — почти упал в ноги и уговорил. Вот чего я такой?       Опоздав к неврологу и окончательно рассердившись (в регистратуре переписали визит аж на «через две недели»), сообщил Павлу о расторжении договора. Тот вспылил, как раз готовясь перейти дорогу… дёрнул плечом, сбрасывая мою руку. Там было низкое ограждение. Резко потеряв опору, я оступился и сделал шаг назад. Когда понял, что заваливаюсь спиной на соседнюю дорожную полосу, меня, помимо сирен, оглушил громогласный крик. Следом хватка на пояснице стала ощутимой и даже болезненной, но равновесие мне вернули. А дальше вполне резонный вопрос: «Ты, что ли, провожающий?», голос Павла, больше похожий на невнятное оправдательное бормотание, и глухой удар. Ярослав       — Я смотрю, приключения и твоя жопа неразделимы, — говорить спокойно не получается: во-первых, стойкое желание догнать парня, что кровью только умылся и сейчас сидит на обочине, подтирая сопли, не проходит; во-вторых… неважно, что во-вторых, первое сильнее, и оно отчаянно туманит мозг, предлагая положить хуй на уголовный кодекс.       — Привет, — отвечает едва слышно, вставая на ноги и одёргивая куртку вниз. — Ещё раз поднимешь меня — применю болевой приём.       — А ты сначала найди, — не без подъёбки, оттаскивая его подальше от дороги. Какого опять схватил… да кто бы знал, рефлекс сработал, а объяснять, что стоять посреди дороги неудобно, оказалось сложнее, чем перенести его в безопасное место.       — Кстати, у меня для тебя хорошая новость!       — Удиви меня, — хмурится и нервно поправляет очки на носу.       — Ты стал меньше весить… — на меня уставились самые обалдевшие… или обалденные… глаза на свете. — Худеешь? Или в туалет сходил на дорожку?..       Хрюкнул. Засмеялся. Спрятал улыбку в узле шарфа.       — Что ты тут делаешь? — убрав холодные руки в карманы греться, внимательно на меня смотрит, не глазами, а душой, что ли, словно сканирует. Во всяком случае, тепло пошло по телу.       — Мимо проходил… — с другого конца города, совершенно случайно, тут второй день отираюсь. Чуйка меня ещё ни разу в жизни не подводила. — Короче, — резко выдыхаю, он напрягается, — не знаю, что это был за имбецил, и каким местом думает твоё руководство, но тебе нужен или нормальный сопровождающий, или никто тебе не нужен, потому что от таких вреда больше, чем пользы! — сам поражаюсь, как пламенно прозвучала моя речь.       — Ты предлагаешь свои услуги?       — Ага, как проститутка, оплата почасовая, всё понимаю, всё умею, но в губы не целуюсь. А что, — пихнув его локтём, меняю тон на игривый, — уже соскучился по мне, чертяка?..       — Не успел! — долгожданная улыбка, и новая тёплая волна по нутру. — С прошедшим, кстати, прости, что так вышло.       — Было бы за что извиняться, — отмахиваюсь и прицениваюсь, чтобы рядом было поменьше свободных ушей. — Слушай, я не особо добрый человек…       — Я слышал удар. Ты ударил студента?       — Нет, — вру внаглую, — тебе показалось.       — Ты. Ударил. Моего. Студента.       — Сам видел?       — Издеваешься?       — Нет. Хотя да. В любом случае я предлагаю свою помощь, работой это все равно не назовешь. В данный момент я свободен, — сорвал ещё два собеседования, просто психанув, хотя меня уже утвердили. — Не очень хочется, чтобы тебя размазало по асфальту.       — У меня такие же желания.       — Тоже хочешь пивка с воблой?       — Жить я хочу, — звучит ярко и выразительно — верю. — И пива. И рыбу. Чистить будешь ты. И только попробуй мне что-нибудь подсунуть.       — Я понимаю всю ответственность, мой фюрер.       — Заметно. Так и веет от тебя серьёзностью.       — А если скажу, что ты в какаху наступил, вера усилится?       — Ярослав!       — Да я пошутил, — обнимаю его за плечи, разворачивая к тачке. — Со мной не вляпаешься. Я — надёжный.       — Я на это очень надеюсь.       — А можно вопрос?       — Твои вопросы мне боком выходят.       — Мне с тобой и жить надо?..       — Эээ… жить не обязательно, ты чего. Вот только… как бы ты не стартанул с этой службы, даже не начав её.       — Это с какого ляда?! — видел бы Герыч сейчас выражение моего лица.       — Мне нужно помочь… собрать анализы, — мне определённо нравится смотреть, как этот мужчина краснеет и глаза опускает.       — Надо так надо! Подержу, подрочу, нагребу, кровь сдать не смогу за тебя, я желтухой в детстве болел, мазок из задницы возьму. Чего ещё?       — Ой, всё! — атмосферно вскрикивает Туманов и закрывает лицо ладонью. — Закрой рот, а? Мне так стыдно никогда не было.       — Надо же когда-то начинать.       Сажаю Германа в машину, ликуя, как идиот, будто бы выигравший очень редкое и ценное, что уже почти не встречается в живой природе. Герман       Ехали в училище под Linkin Park и ещё что-то — был почти в прострации. Двигались мягко — я дорогу не узнавал. И ещё чувствовал, что спокоен, что меня с яростными матами извлекут из любого варианта попадалова и практически на руках вынесут.       — Ты сколько в ПТУшке проторчишь? Я тут живу недалеко, мне бы за сменкой заехать.       — Около двух часов точно буду. Зачем сменка?       — А ты «по-большому» запланированно ходишь, или как приспичит? — спрашивает Яр, а я, блин… кусаю губу. Обещал же себе, что никого не буду напрягать. У меня всё хорошо получается… Вспомнил обожжённые и порезанные пальцы… вздохнул. Сейчас готовлю на автомате, и результат просто падает в желудок. — Меня тут на плов приглашали. Может, вместе?       — Не могу. Арчи, — напоминаю, а сам словно прячусь за ответственностью, потому даже от голоса Яра сердце начинает стучать сильнее. Он отмычки, что ли, к моему моторчику подбирал?       — Ладно. Попрошу на вынос, — сам принимает решение и выворачивает с основной дороги в промышленный район. Меня мягко заносит вправо, чуть не завалился. Нащупываю рукой за что уцепиться.       — Спасибо, Яр.       — Было бы за что. Вот если бы я тебе жизнь спас… например, уже дважды…       — Все, понял, плачу я, — улыбаюсь, пора бы и мне что-то дать взамен.

***

      Уже неделю Яр напоминает мою тень. Он не просто сопровождающий, парень на раз-два запоминает весь распорядок по дням недели и, как настырный секретарь от генерального директора, отгоняет от меня и преподавателей, и нерадивых студентов. Документы на медкомиссию я подал практически молниеносно, потратив меньше недели. Был поражён до глубины души: подозреваю, что Яр подключился и к этому процессу. А перечить ему — это всё равно что просить асфальтовый каток объехать. Раскатает, и по фиг, на каком ухе тюбетейка.       Не успеваю даже перекинуться парой слов со своим будущим дипломником, который отправляется на недельную практику — звонок на мобильный.       — Мой фюрер, батальоны просят огня! Мы опоздаем, там в центре пробень уже два часа копится, а надо ещё пожрать. Кстати, вечером у твоего пса прививка, помнишь?       — С тобой забудешь.       Через три часа матеря меня до пятого колена… хотя нет… до того питекантропа, который первым улыбнулся и надел очки, Яр вёз меня в травмпункт.       Угораздило же спросить, есть ли в таком старом профтехучилище настоящий бункер, бомбоубежище. На самом деле проболтался один из старых преподов. На фиг мне оно упало? Я же всё равно не увижу. Наверное, захотелось этого ощущения, когда под землёй чуть поджимаются лёгкие, и планета давит сверху, напоминая, кто тут старше и главнее. Только в стране непуганых идиотов пожарные выходы и тамбуры в такие бункеры захламляются ненужными вещами. Болезнь в крови. Поставили пластиковые окна — зачем хранить вынесенные рамы и фрамуги с грязными стеклами? Для парников себе на дачу? У тебя уже и дача продана, но выбросить хлам такие вилы. В тамбуре проблемы со светом. Меня это не волнует, но у завхоза начинается возня, толкает меня ненароком, и я, чтобы не упасть, с силой упираюсь ладонью в батарею выстроенных вдоль стен рам. Хруст. Продавливаю рукой стекло из выгнившего дерева. Или трещина там уже была — неважно! Меня пронзает резкая боль: кисть попала в оскаленную пасть стеклянного пролома. Шиплю, как кот, осторожно вынимая конечность, добавляю парочку порезов. Завхоз вскрикивает совершенно по-бабски, он и крови, судя по всему, боится. И про моего «смотрящего» наслышан.       Кто кого из бомбоубежища вывел — непонятно. Я только понимаю, что меня за локоть берут, с нажимом так, опаливают дыханием прерывисто и оооочень нехорошо. Хочется, как в детстве, когда влипал в неприятности, задницу руками прикрыть и зажмуриться. Какого цвета у Яра глаза — не знаю, только седалищным нервом чувствую, что сейчас они на два порядка темнее, губы плотно сжаты, медленно гасят мат за матом, и под скулами гуляют желваки.       — Это вообще как?! — больше ни звука, видимо, чтобы не делать мне ещё больнее. — Как вообще такое возможно?!       — Яр… спокойно. Это стечение обстоятельств. Я чувствую… сильного кровотечения нет, — но, по-моему, легче утихомирить просыпающийся вулкан, чем этого человека.       — Зато рука есть. Хуйня, что покоцанная, но есть же! Можно ее ещё куда-нибудь засунуть, например, в ЖОПУ ВАШЕМУ ЗАВХОЗУ!..       Потом до меня доходит — Яру тоже больно. Что-то из глубины. Личное. Дрожь от сильного тела волнами расходится в пространстве. Здоровой рукой хватаю наобум и попадаю. Сжал предплечье с каменными от напряжения мускулами.       — Яр?       Вздрагивает, словно оторопь стряхнул. Поглаживаю пальцами через ткань куртки.       — Отвези меня в травму, пожалуйста. Пусть там глянут. — Добавляю преподавательского тона, чтобы он вынырнул окончательно и полноценно вдохнул. Я почему-то даже не сомневаюсь, что ему хорошо знакомо, где ближайшее из этих мест. Сейчас надо успокоиться и успокоить. Тяну к себе за край куртки. Правой обнимаю.       — Можно я всё-таки ему втащу? — спрашивает сквозь зубы, стряхивая мою руку, словно ласки боится больше, чем огня. — Сам же сказал, не сильно истекаешь, подождёшь, да?       — Нет. Я при смерти. Мне плохо.       — Врать ты не научился, — выдыхает сквозь зубы и нечленораздельно матерится. — Погнали.       — Ты успокоился?       — Ага…       — И ты не поедешь сюда потом один на разборки. Это не просьба, а приказ.       — Так точно, мой фюрер, как прикажете.       В травмпункте Яр таскает меня за руку по приёмному покою, сам предъявляет документы и заполняет бланки, показав меня сначала дежурному врачу, потом сопроводив в смотровую. Запах этого помещения выхолаживает нутро: пахнет кровью, болью и дешёвой дезинфекцией. Врач, закрывающий следом дверь, моет руки и давит сквозь зубы:       — А, Соколов? Очередного суицидника приволок? Вот сейчас вызову милицию…       — Он — другой. Это бытовая травма, Павел Леонтьевич, — я слышу, как скрипят зубы Яра, — он не видит ничего, вот старое стекло и продавил.       — Ясно, — обрубает врач. — А носишься с ним так чего? Словно он сват или брат? Ладно, не сопи. Сейчас подлатаем. И в руки себя возьми, белый весь, вон, хлебни спирта.       — За рулем. Обойдусь.       Яра выпирают из процедурной, несмотря на протест. Мне обрабатывают раны, извлекая осколки стекла, особенно глубокий порез зашивают. Молча терплю — эта не та боль, которая способна вызвать у меня скулёж. Врач своё дело знает, действует отлаженно и чётко, грубее, чем я привык, но это его профессионализма не умаляет.       — Как он вообще? — вдруг спрашивает меня мужчина, накладывая на руку повязку. — Самому не снимать, не мочить. С моей выпиской завтра в поликлинику по месту жительства или сюда ко мне. Проверь — будет нагноение или нет. Так как он?       Я растерянно хлопаю глазами: понимаю, что дверь в мир Яра начинает приоткрываться, а я не готов, да и права не имею увидеть, что там за ней. Больше всего задевало прозвучавшее «очередной суицидник», аж кишки скрутило в жгут. Хотелось бы пропустить слова доктора мимо ушей, но…       — Я его за три года после аварии никогда ни с кем не видел. А тут просто гиперзабота какая-то.       У меня на горле затягивается петля. Три года назад… Авария…       Мы едем достаточно быстро на «крузаке» Андрея, продолжая переругиваться. Отчётливо помню, почему взорвался от негодования и вспылил. Никогда обычно не отвлекаю водителя от дороги, даже когда кровь закипает. А тут… не сдержался, выпустил пар и обозлился, потому что он не признал своей неправоты.       Андрей планировал этот подъём довольно долго. Подгадывал, просчитывал, чтобы с вершины горы посмотреть на метеоритный дождь. Меня поставил перед фактом, чтобы я взял три дня отпуска и… полновесно «положил» тем самым на мои собственные планы. Хотел же отказаться, но увидел сжавшиеся в белую полоску губы и сузившиеся глаза. Да… Андрей старался ради нас, добавлял в отношения романтики, просто продолжал решать в одного, называя меня ветреным и легкомысленным. Я начал не с обвинения, а с призыва учитывать и моё мнение, за что получил в лоб: «Если бы тебя ждал всякий раз, то многое прошло мимо нас!» Стало обидно, что меня, взрослого человека, кстати, не безответственного, таковым не считают. Высказал обиженно, получил предупреждающий высверк острым взглядом, на который уже было откровенно плевать. Подбросил поленьев в разгорающийся костёр, припомнив обещание Андрея не держать меня за наивного мальчишку. Авто дёрнуло в первый раз. Нас встряхнуло. Любовник процедил сквозь зубы, чтобы я прекратил вести себя как ребёнок, прекрасно зная — это меня вожжой под хвост только подстегнёт. Я сказал, что ехать никуда не хочу и возвращаюсь домой, попросил высадить. Андрей прикусил губу и прибавил скорость… Почему я не остановился… И тревожный звоночек предчувствия не зазвонил… Я могу гадать сейчас весь остаток жизни. Андрей перевёл на меня тяжёлый властный взгляд, готовясь пригладить очередной колкостью о специфике моего характера, как вдруг впереди возник автобус, какого-то чёрта выехавший на встречку.       Удар… Скрежет… Яркая вспышка… Боль… Создатель в мире гасит свет.       Уже когда вернулся, услышал свой голос, продолжающий повторять:       — Андрей. Андрей. Андрей. Андрей.       А мои руки, ощупывающие рядом, натыкаются на месиво железа и ещё тёплой плоти. Я режу пальцы об острые края разорванного в ошмётки металла. Но больно не от этого, а от того… почему… остался жить я, а Андрей ушёл. Вывез меня. Вовремя сдал вправо, чтобы раздавило в салоне только его, несмотря что…       — ЧТО ты ему сказал, Леонтьич?! — орёт знакомый голос, меня хватают за плечи и волокут обратно в реальность.       — Про тебя спросил. Про дела твои.       — А он откуда знать должен?!       — Ну-ка стих тут вопить, как ошпаренный, — ледяной тон доктора падает лезвием гильотины.       — Ты забыл, как я ору? — резко снизив тон, Яр начинает не то рычать, не то шипеть.       — Такое забудешь, — отмахивается док, и сам на примере младшего затихает.       — Ты что с ним сделал? Он белый стал, — встряхнув меня за плечо, ставит на ноги. — Герыч… Германыч… Фюрер, бля, соберись в кучу, ты стал выглядеть ещё хуже, чем я.       — А как ты выглядишь? — улыбается сквозь зубы, беря меня под руку.       — Домой приедешь — дам потрогать.