Живи ярко!

Ярослав       Из больницы выхожу на негнущихся ногах. Вся сила воли уходит на то, чтобы иметь относительно нормальный вид и не деревенеть при каждом шаге, дабы не напугать Германа.       Руки трясутся всё так же. И мерзко сладит на губах привкус крови. Перед глазами кривые порезы и сочащаяся из них кровь. Эта картина не исчезает. Даже когда растираю глаза. Даже когда — до слёз. Она, сука, остаётся, вбитая ржавыми гвоздями в мозг, и мешает видеть окружающее, и сам едва не встреваю в закрытую дверь.       Пальцы вымазаны сукровицей, и спроси меня, что делать — согласился бы отрубить их, только бы не видеть этот цвет. Я помню, как очнувшись, стал срывать бинты, как раздирал кожу, рвал нити, которыми меня зашивали, как орал в истерике, как бился головой о стену, потому что казалось, будто я всё ещё там, среди трупов, и сам не живой…       Германа подвожу к авто и с грустью понимаю, что не знаю, как поведу. Трясет как шлюху на исповеди, весь мокрый, и рожа не то что белая — она бесцветная. И губы синие. Почему они синие?.. Если бы Герман мог меня видеть так же, как я своё отражение в лобовом стекле, больше мне не задавал вопросов по поводу моей внешности — паршиво я выгляжу, хоть сейчас в гроб клади.       Подведя Гера к заднему сидению, останавливаюсь за его спиной. Сердце уходит в пятки, и вся душа обмирает. На минуту мне показалось, что сил совсем не осталось, ни сил, ни желания жить. В отличие от него. Он так яростно говорил об этом желании, я ему поверил, и сейчас хотелось забрать у него хотя бы каплю этой силы, которой не хватало, даже чтобы открыть ему дверь. Подняв руки и почти коснувшись его плеч, приблизившись вплотную и едва не уперевшись лбом между лопаток, отдёргиваю руки и отступаю назад. Гера, не теряясь, сам открывает дверь и аккуратно усаживается, всё ещё витая в своих мыслях.       Молча роняю непослушное тело за руль.       Пальцы дрожат как после отходняка, ключ выскальзывает, не могу завестись.       — Яр, всё нормально? — он чешет свои только надетые бинты, я копирую его движения, только себя расчёсывая до крови.       Яр, успокойся. Возьми, блядь, себя в руки!       — Да, — задержав дыхание, отвечаю односложно и наконец трогаюсь с места.       Как до дома Германа доехали и не убились — не знаю. Половину дороги вообще не помню. На рефлексах.       В квартиру иду тяжёлой поступью, Геру веду за руку на буксире. Он что-то говорит, или мне это кажется. Лает пёс. Цвет обоев мелькает перед глазами и расплывается в белёсое пятно. Очень хочется пить.       Помогаю Герману раздеться, вешаю куртку, ставлю аккуратно ботинки, хотя он и ворчит, что мог бы сам. Берусь за край его водолазки, поднимая вверх и оголяя спину, и уже потом, когда он вздрагивает, а я в себя рывком прихожу, осторожно убираю руки. Эм… увлёкся. На подсознательном уровне всё ещё болтается мысль, что хотел содрать с него одежду, вот только зачем я это хотел — гоню из подсознания пинками. Высосать, как вампир, всю жизненную силу из него я хотел! Забрать с теплом кожи, выпить поцелуем… я точно помню, что оставлял коньяк.       — Ты коньяк выпил? — спрашиваю у спины Геры, пока он бочком от меня семенит прямо в угол. И этого довел до бессознанки.       Цепляю за пояс, оттаскиваю от стены и придаю верное направление в ванную.       — Выпил, да? — напираю. — И мне не оставил?       — Не пил.       — Тогда где моя вкусняшка?       — Ярослав… — непонятно хмыкает, потом ухмыляется и прёт в ванную. — На кухне.       — Ты завис, что я тебя чуть не раздел? Извиняй, на автомате. Но я тебя всё равно рано или поздно голым увижу. Спинку… там… потереть… Гера, дверь, блядь, левее!       — Насколько левее? — психует и гладит стену.       — Настолько, что ты шагаешь вправо, а я сказал — левее. Ты чего туда вообще попёрся?       — Руки помыть. В туалет хочу. Руки помыть.       — Тебе, может, подержать? А то мыла не напасешься — так часто руки мыть, — потом смотрю на свои и плавно стекаю по стене. В глазах потемнело. Приступом. Снова в мозг. Живая, непроходящая боль.       Арчи неожиданно тычется мне в лицо холодным носом и лижет по скуле. Противно и слюняво, но порыв оценил, сгрёб кусок меха в охапку и в шерсть рожей зарылся.       — Яр, с тебя ужин. Я переоденусь, — доносится из ванной, совмещенной с туалетом.       — Помочь? — просто откликаюсь, даже не уверен, что сдвинусь с места, чтобы выходя, он не запнулся о мои ноги.       — Сам! — ну конечно! А с моего лба градом пот — давно такого приступа не было, накрыло, как волной вязкой, не продохнуть. Только завыть или заорать… Арчи, прости, я о тебя, как о полотенце, а сам молю, чтобы Герка подольше там проторчал и не понял, с кем связался… Герман       Быстро зашёл в ванную, чуть не врезаясь в косяк. Покрасневший, как старшеклассник, которого в автобусе без особого умысла облапали. Но я-то ещё не отвык понимать смысл порывов. Яр не просто хотел стащить с меня одежду, он хотел обнять… сильно… слиться кожей… А почему? Перетрясся за меня. Увидел то, что не хотел. Подобное уже произошло, набросило ошейник. С дорогими ему. Или… с ним? Вспомнились сухие колкие слова доктора из травмы. А в них ведь были тревога и горечь, едва прикрытые строгим профессиональным раздражением. И как Яр этого мужика потом по-свойски… назвал… Блин!       Снимаю очки, тихонько брякаю ими о стеклянную полочку, умываю лицо здоровой рукой, растирая резкими движениями, хлопаю ресницами, словно пытаюсь проморгаться. Но чуда опять не происходит. На теле горят следы порывистых касаний. Почему? До этого меня так не возбуж… не волновали ничьи прикосновения. Они лишь утешали. А Яр жадно схватил, как утопающий за круг. И за кого… за меня… ещё более неустойчивого! Сближение.       — Яр, с тебя ужин. Я пока переоденусь, — неуклюже стаскиваю ставшую душной водолазку, расстёгиваю пуговицу на джинсах, замираю… Млин… млинский, а во что… я, собственно, переоденусь? В банный халат?       — Помочь? — прилетает незамедлительно, и сглатываю на полуслове. Что… если — да? Понимаю, как провокационно выгляжу сейчас. Растерянный, с мокрыми волосами, голый по пояс и с…       — Сам! — выходит резко. Он это услышит и озадачится.       Мне под коленку толкает носом Арчи, пёс встревожен и настойчив. Тщательно вытираю руки — знаю, как он не любит влагу на шкуре. Вешаю полотенце на шею и наклоняюсь погладить собаку. Ладонь собирает с шерсти капли… Не понял? Это же не могут быть слёзы. Только не Яр. Выбираюсь из ванны — сильный судорожный выдох по правую руку опаливает пальцы. Замираю.       — Яр? — присаживаюсь, как полагаю, напротив — опираюсь на его согнутое колено. — Яр, — протягиваю руку, осторожно, понимаю: из темноты, сделай я что не так, безжалостно прилетит сильная подача. Дотрагиваюсь до лица лишь кончиками пальцев. — Можно? — и я туда же: почему слепые всегда задают этот вопрос? Яр не отвечает, но дыхание сбивается. Он смотрит на меня. Разворачивая лицо так, чтобы не мог коснуться щеки. Скольжу большим пальцем по виску, потом под нижним веком. Это не слёзы, а пот… холодный пот… и крупный озноб. Как знакомо! Вытираю краем полотенца его лоб. Снова выдох… или всхлип. Продолжаю исследовать лицо, понимаю, какое это сумасшествие, учитывая его состояние, но оторваться не могу. Мне оно нравится своими правильными чертами. За исключением одной — резкий, острый шрам, расчертивший красивое лицо. Яра передергивает, когда касаюсь его осторожно, он зажимается. По собственной коже бегут табуном крупные мурашки… Наверное, от взгляда его, почти осязаемого. А неловкости всё меньше, её вытесняет жгучая заинтересованность. Чувствительные пальцы касаются едва ощутимых рубцов. Шрамы на лице…       — Яр. Возвращайся, — непроизвольно выдают губы, и я облизываю их, потому что предательски пересохли, а голос глохнет. Ладонью перебираюсь на его плечо, чуть сжимаю. Вздрагивает. Накрывает своей. У него ледяные пальцы, и это промораживает меня до костей. Сжимаю руку Яра, встаю и тяну за собой. — Пошли! Нужно умыться.       Он неожиданно просто подаётся за мной, перехватывая ладонь в цепкий захват, и сам втаскивает меня в ванную, ставит у стенки и включает воду. Она приятно успокаивающе шелестит, и помещение постепенно наполняет пар.       — Яр… дурак… у меня же титан… горячо! — меня качнуло, движением вперёд влипаю в его спину лицом, вернее, лбом. В грубую синтетическую вязку джемпера. В его запах. Следующее, что понимаю: обнимаю за стройный напряжённый — будто сейчас пресс качает — торс. — Успокойся.       А кого я успокаиваю? Сам похож на пережатую пружину. Мы одного роста и одного телосложения. Мне нравится. Выпрямляюсь, продолжая замыкать кольцо рук. Кто бы мне всё объяснил! Но под моей ладонью плоский живот вдруг начинает расслабляться. Пальцев касается горячая влажная рука… кожа сморщилась от кипятка.       — Яр…       — Можно?       — Да, — сил не хватило даже на благоразумную паузу подумать, о чём просит этот странный человек. Наверное… мне уже неважно? Наверное… мне уже мало просто слов? Ярослав       Жар в теле, распространяющийся от его рук, постепенно отогревает холод. Разум отключается слишком быстро, чтобы анализировать. Развернувшись в кольце тёплых рук, обнимаю за поясницу, прижимая к себе и сильнее, чем следовало, сжимая руки. Лбом трусь о его лоб, отмечая уплывающим разумом — у него яркий румянец, и не могу не умилиться такой… неиспорченности, такой искренности. Когда касаюсь губ — он вздрагивает. Пробую на вкус их сладость, не могу ограничиться лёгкими прикосновениями, блядская натура требует большего, а судорожный, едва слышный стон Геры только подстёгивает к продолжению. Кончиком языка касаюсь по контуру, проталкивая его внутрь и задевая язык мужчины, толкнувшийся мне навстречу и сразу отступивший…       Сколько я его так мучил — не скажет ни один из нас, но каждый раз, когда Гера хотел отстраниться, я тянул его обратно и в какой-то момент поймал себя на мысли, что не просто целую, а буквально трахаю его рот языком, а он, видимо, поняв, что сопротивляться бесполезно, но ещё и травмоопасно — хватка моя стала уже просто удушающая, — смирился и только жадно глотал воздух, постанывая на выдохе.       — Герман, — отстранившись с неохотой и открыв глаза, выдыхаю сквозь зубы: — Я тебя выебу сейчас.       — Ты. Слишком. Прямолинеен, — не пытается отстраниться, но внутренне напрягается, хотя и старается этого не показывать.       — Считай это моим единственным недостатком.       — Да?.. А остальные?       — Остальные — это продолжения моих достоинств.       — Яр, я тебя хотел поддержать…       — У тебя получилось, — ухмыляюсь, разжимая руки и чуть отступая, чтобы вернуть ему зону комфорта. Нежная, не по-мужски чувствительная кожа так и манит к ней прикоснуться, но так не вовремя включается мозг, как после перезагрузки. — Только в следующий раз, когда меня накроет, держись подальше, целее будешь.       — Я постараюсь, — забавно хлопает ресницами, словно стараясь что-то рассмотреть. Становится не по себе, как будто в моих силах вернуть ему зрение, но увы, блядь, от меня это не зависит. — Но не обещаю.       — Тогда я не обещаю, что в следующий раз буду предупреждать о своих дальнейших действиях, — лёгкий отходняк ещё кружит голову избытком адреналина, но в целом состояние удовлетворительное. А обычно сутками отхожу. Чудеса.       — Может… — снова краснеет и вертит головой по сторонам, видимо, в поисках одежды. — Сменим тему?       — Ты бы ещё догола разделся, а потом предложил мне остаться друзьями. Чудище, халат хоть надень, — цепляю мягкую ткань и заматываю его вместе с головой. — Всё, будем считать, ты меня «посмотрел», как я и обещал. Всё потрогал?       — Член забыл, — бубнит обиженно, выпутываясь из ткани. Спустя мгновение слышится крик. — Яр, блин! — он с руганью отдёргивает руку, как будто я ему змею подложил, а это всего лишь член. Что? Он сам сказал. — Извращенец!       — Ой, да ладно, — открываю дверь и впускаю свежий воздух в ванну. — У тебя такой же. Почти. Чуть потоньше…       — Это ты когда понял? КАК?!       — Бедром притёрся. А что?..       — Лучше замолчи.       — Кстати, про извращенца… Рассказать, в чём именно у меня это проявляется, м?       — НЕТ!       — Показать?..       — Изыди, демон!       — Как — изыди?! Ты же ужин хотел. Кстати, у меня с готовкой не очень, я больше для любви создан.       — Коньяк на верхней полке.       — О… Герман       Я знал, что будет поцелуй. Но к такому взятию моего рта готов морально не был. И его руки… сильные и… очень сильные… каждое движение по моей коже сопровождалось отливом в пах, и у меня почти встал, держусь чудом, чтобы не выглядеть в его глазах таким доступным. Ох! Да пусть уже что хочет, то и думает! Если двинется ниже поясницы, мой стон будет решающим аккордом. Я знаю, как выгляжу. Я выгляжу неплохо. Но при этом довольно сдержанный, как бы сейчас меня ни колбасило в руках Яра. Никогда не верил, что любовь — это химия тел и запахов, искал надёжность и грамотность в проявлении чувств. Сам не мог ощущать кого-то так ярко, боялся показаться холодным и равнодушным, и тем самым обидеть. Я не стесняюсь, говорил уже, боюсь поверить, что это по-настоящему моё и оттолкнуть ненароком, даже не поняв.       Но не Его.       За Яра цепляюсь в отчаянном порыве устоять на ногах. Рад, что он не погрузился в прострацию сильнее, а выкарабкался, едва не сорвавшись. И как же благодарен, что он не ломает меня, окончательно прогибая под неизбежность, а даёт время выдохнуть… Просто выдохнуть и начать привыкать. Мы говорим, снижая коэффициент возбуждения. В его голосе будоражащая наглая хрипотца, она не даёт мне расслабиться и остудить голову. Шутки, скорее подъёбки. Мать твою, он мне в руку вложил свой член! Делаю вид, что возмущён, а сам хочу наглаживать эту плоть и даже больше… Беру себя в руки, ну… почти беру.       — Под «с тебя ужин», — продолжаю после его «коньячного оживления», — я подразумевал вынуть из холодильника и разогреть в микроволновке уже готовое рагу. Сделаешь? И там ещё помидоры и огурцы есть.       — Так бы сразу и сказал. А коньяк?       — И коньяк! — улыбаюсь. Отпустило.       Максимально быстро перебираюсь в комнату, абсолютно не уверенный в том, что Яр не следует по пятам за мной, иначе в параноика превращусь. Из шкафа наугад хватаю две футболки. Одну надеваю на себя, осторожно пропихивая раненую кисть в рукав, вторую несу для Яра. Блин, штаны. Останавливаюсь, чтобы застегнуть. У ноги чувствую тёплый упругий бок Арчи. Глажу по голове, да он и сам видит, что всё в порядке. Ярослав       — Я хочу белую, — заявляю безапелляционно, когда он протягивает мне тёмную футболку.       — Э… — теряется, и мне эта его растерянность импонирует, — а которая белая?..       — Которая на тебе.       — А какая разница? — искренне недоумевает.       — Я. Хочу. Белую. И она на тебе. Снимай.       Под своё тихое «твоюжмать» он стаскивает с себя футболку, бережно просовывая пострадавшую конечность в рукав. Протягивает мне. Вот если бы он сейчас мою рожу ухмыляющуюся видел — он бы снова покраснел.       Покрутил в руках, подумал…       — Ты тупо меня раздеть хотел, да?.. — доходит до мужика не сразу, а когда доходит, он всё-таки вспыхивает.       — Нет. Я очень придирчив к моде.       Тащусь к нему, продолжая ухмыляться, Арчи у его ног хмурит брови, на что показываю ему язык, а он встряхивает ушами. Помогаю Гере надеть обратно белую, я всё равно её засру, себя знаю.       — Та же, — хмурится и, придерживаясь за стенку, идёт на кухню.       — Передумал, — пожимаю плечами, стараясь предположить, чувствует ли он, как я залипаю на его заднице, обтянутой джинсой…       Сам накладываю вкусно пахнущую мешанину из овощей и крупных кусков мяса на тарелки: один стащил сразу, пальцами влез в подливу, облизал — всё равно не видит и не выругает. Напротив, смотрит чуть в сторону, доверчиво улыбается. Сую в полуоткрытый рот половинку помидора черри. Хмурит брови и толкает руку:       — Зачем?       Коньяк и широкие тяжёлые стаканы стоят рядом. Наливаю по одной трети, ясно-понятно, что глумимся над аристократом, но выпить нужно. Смыкаю длинные пальцы Гера на стопке, а сам вспоминаю, как он мой член на секунду сжал и руку отдёрнул, словно обжёгся. Сам стукаю своим стаканом.       — Давай, фюрер. За твоё потрясающее везение.       — Издеваешься, — не вопрос, а констатация факта, отпивает медленным глубоким глотком, растирая алкоголь языком, плотно сомкнув красивый чувственный рот… Залипаю на движении горла и кадыка на сильной шее. Ставит стопку и медленно накалывает кусок картофеля. Я просто смотрю, а внутри закипает терпение. Замахиваю свою порцию без прелюдии, будто бы сразу в желудок падает, опускаю глаза в тарелку, чтобы Гера вместо рагу не сожрать, ем быстро. Вижу боковым зрением, как он снова берёт коньяк и уже вторым глотком осушает стакан. Сидит какое-то время, поглаживая его у самой кромки, потом снимает очки и откладывает в сторону. Понимаю, что надо что-то сказать, просто наливаю по второй.       — Может, на брудершафт?..       — Мы уже знакомы, — отворачивается в стену, пока внаглую тащусь со стулом к нему, сев вплотную, задеваю коленом.       — Это такой обычай.       — Да? Целоваться после коньяка?       — Почти, — приближаюсь к лицу, не найдя сил убрать улыбку. Когда моё дыхание касается его губ, он снова розовеет, и меня это выносит похлеще, чем если бы он снял штаны. Такой неиспорченный, пра-а-авильный, что хочется самому научить его плохому… Касаюсь губ, уже не осторожничая, а приобняв за шею, углубляю поцелуй с напором, чуть прикусывая его тёплые губы, и почти сразу отстраняюсь.       — Больше не дам тебе пить, — хрипло выдыхает и сглатывает с трудом.       — Не переживай, — нагло ухмыляюсь, он же хмурит брови. — Если надо, я же сам возьму. Кстати, пить на брудершафт будем?       — А сейчас что было?       — Я тебя поцеловал. Но выпить-то забыли. Придётся ещё раз. Герман       Чёрт бы побрал эту скованность! Она кандалами по рукам и ногам, хочу… но не могу расслабиться. Хочу верить в эту нагловатую искренность, вспоминая и озноб, и первый поцелуй… А сижу, словно забили в задницу чоп, и плавлюсь под влиянием момента. Пью, как чопорный сноб, ем, как на светском рауте. Зачем рисуюсь? Если сейчас просто хочу человеческой теплоты и поцелуев.       Как почувствовал. Не был бы так зажат — улыбнулся бы ярко.       А он предлагает брудершафт, а на деле крадёт поцелуй и уже разводит на второй, подпаивая довольно неплохим коньяком. Если сейчас напьюсь — дело точно закончится… Сексом? А в чём дело? Решил неприступного девственника из себя построить? Яр сплетает наши руки, шепчет в самое ухо… до мурашек… «До дна!» Я покорно замахиваю порцию алкоголя, а закусываю горячим коньячным поцелуем. Следующие десять минут мы сосёмся, как подростки, входя во вкус с каждой минутой, оглаживая волосы и шеи друг друга. Его колено между моих ног толкает во внутреннюю часть бедра, очень близко к паху. Я завожусь от его напора и силы, эйфория от выпитого начинает отключать любое стеснение сразу после благоразумия. Ладони обретают право ласкать. Яр замирает, почувствовав мою руку на своем колене, и начинает медленно двигаться вверх, а потом впивается в мои губы с утроенным желанием.       Коротко бухнул Арчи, напоминая, что шоу, конечно, захватывающее, но и псу нужна полная миска хлеба, а не зрелищ. Матерясь, Яр отпочковывается от меня и идёт за собачьим кормом. Я сижу с мокрыми, искусанными губами, словно заново учусь дышать.       Минут через пять меня решительно берут за руку, я даже спросить не успеваю.       — Мой фюрер, сориентируй меня… Ты же не девственник? — моя фраза опять глохнет в глубоком поцелуе. Зачем спрашивал, если, по сути, его мало волнует, что отвечу. Когда ладони Яра скользнули мне под футболку, проходясь по сжавшимся на раз-два горошинам сосков, не выдерживаю. Мой стон летит ему в губы, в горло, в лёгкие… И это не просто стон. Внезапно упираюсь ладонью в сильно вздымающуюся грудь парня напротив. Забинтованной кистью, будто спасаясь, прикрываю рот. Дай бог, чтобы понял, насколько это слишком стремительно для меня, и не обиделся. Похоже… понял… проводит ладонями по плечам до локтей и снова вверх, рассматривает, лаская уже глазами, продолжая брать с остатками моей воли. Слышу звон горлышка бутылки о край стопок. По третьей. Пальцам руки помогают обхватить стакан. Коньяк обжигает губы, а потом нутро. Получаю помидорку с комментом: «Ну нет, бля, у тебя лимона, фюрер!» И начинаю закатываться настоящим, пьяным, счастливым смехом, запрокидывая голову. Теперь он точно может делать всё.