Живи ярко!

Ярослав       «Еб твою мать!» — вопит подсознание, пока курю на подоконнике, рассматривая, как поддатый препод сексуально моет посуду. Получается у него, готов признать, очень хорошо, хотя я уже и воду проверил, не горячо ли, и спросил, не нужна ли помощь, а он упёрся слепым взглядом в раковину и сопит стоит, на вопросы — только головой мотает… Трахаться хочет. Я это не только вижу, я это чувствую. И повезло ему, что я стресс снял недавно, а то с выдержкой у меня всегда была вражда.       Дым тонкими струями тянется по потолку, разгоняемый сквозняком из форточки. Прикрыв глаза, беззвучно выдыхаю, рукой сжав пах, останавливаю приток крови. Всё тело ломит как при гриппе, и нарастает температура, а он стоит, блядь, посуду моет!       Совершенно детское чувство, вытянутое из кладовой памяти, такое сильное и яркое сейчас просится наружу. Хочется плюнуть на его загоны и принципы и тупо разложить на столе. Но сразу срабатывает блок. Растираю грудь, проверяя, все ли шрамы на своих местах, признавая, что и к себе кого-то подпустить близко не смогу. Комплексы по поводу внешности, выработанные и взращенные самим собой, никак не хотят отпускать. Не думаю, что Геру прельщает перспектива быть поставленным раком и тупо подставиться, ему надо большего, а как это «большее» дать — пока не решил.       — Герман, — зову осторожно, чуть прикусывая губу, он замирает с так и не опущенной мыльной губкой на тарелку, — давай, я тебя помою?.. — признаю, я — мазохист.       — Ярослав, — переходит на тон, которым, скорее всего, лекции зачитывает. — Иди в жопу!       — Фу, как это банально. Есть масса мест на теле… — в меня летит мыльный мокрый снаряд, причём точно в цель. — Понял. Не дурак.       Выбрасываю окурок за окно, Гер хмурит брови, словно чувствуя, что я загаживаю его придомовую территорию.       — Что за звуки? — спрашивает, когда, наконец, наводит порядок, осилив больной рукой две несчастные тарелки, кто б ему больше мыть дал. — Яр… Это Арчи?       — Да, — хитро улыбаюсь, обходя Фюрера стороной.       — Что с ним? — звучит тревожно, и не скажу, что стыдно становится, но успокоить бы надо.       — Он на ручках. Радуется.       — Он скулит.       — Нет. Ему весело.       — Зачем ты его поднял?!       В этот момент я таскаю на руках здоровенного коня, которого назвали собакой, тиская его густую мягкую шерсть, словно щенка. Всегда хотел собаку, но от меня даже тараканы разбегаются, и соседи часто съезжают.       — Ярослав, — не нравится мне его тон, ставлю меховика на лапы и чуть отталкиваю, типа я не при делах. Арчи в полном недоумении шлёпает к хозяину, пристраиваясь у его ног. — Ты устал, тебе пора спать.       — Время детское.       — Не переживай, коньяк тебя уложит. Ты спишь…       — С тобой?       — На диване. Все принадлежности где-то… там.       — А историю?       — Какую? — идет неторопливо к себе в комнату, плюхаясь без сил на расстеленную кровать. Его светлая кожа выигрышно смотрится на иссиня-чёрном постельном белье… и я опять начинаю думать не о том.       — Как какую? Как вы в сорок первом году…       Пока я ржу, он утыкается лицом в ладони и просто падает на лопатки. Радостно лает Арчи. Я и сам ухмыляюсь, видя такой искренний заразительный смех. Но скоро ночь. И я знаю, что ничем хорошим это не кончится. Герман       Мыться собираюсь сразу, как просмеялся. Яр мне пакет на забинтованную руку накрутил явно со знанием дела и раз десять предложил потереть спинку. Я ему выдал новое постельное бельё, велел стелиться и вошёл в ванную. Через минуту Соколов мне крикнул, что Арчи просится до ветру, да и сигареты закончились, и последующий хлопок двери констатировал факт отбытия на прогулку. Успею принять ванну? Может, хоть немного успею полежать в тёплой воде… Ну должны же быть у человека заскоки. Я люблю перед сном поотмокать. Потом спится спокойнее.       Пока ванну набирал, досчитал до шестидесяти и скурил сигарету, что делал уже крайне редко, потерял вкус, а привычка прикладывать руку ко рту осталась, особенно когда нервы польку танцевали. Лёг в ванну, пожалел, что не добавил немного пены, ну, да ладно. Главное, чтобы Яр этого не увидел, а то растерзал бы подъёбками на британский флаг. И вообще, я пить не хотел, то, что пьяный — водила виноват. Пьяный, слепой с порезанной рукой — сокровище, «упускать нельзя оставить». Запятую сами влепите, если головоломки любите.       Расслабиться полностью не позволяет дёргающая боль в кисти, которую даже «местная анестезия» не облегчила. Думаю о губах, меня недавно целовавших, о руках, так просто касавшихся, сам себя оглаживаю, кусая изнутри щёку. Докатился. Но чувство саморазочарования становится в очередь за острым желанием дотронуться до члена. Спускаю воду из ванны и включаю душ. Можно выкрутить холодную и свести возбуждение на нет, а можно… сделать тёплую, небольшим напором растекающуюся по телу. Делаю это медленно, добираюсь правой рукой до полуэрегированной плоти, парой-тройкой движений довожу до стояка. Из шкафчика на стене вынимаю лубрикант, капаю на ладонь и продолжаю. Всхлипываю. Никогда не умел красиво дрочить, даже в таком деле сам с собой зажимался. А сейчас, по пьяни, получается сразу словить нужный ритм, опираясь предплечьем и локтём в кафельную стену, зачем-то зубами прикусить и так раненую руку. Догоняю оргазм быстрее обычного, догадываясь, чья заслуга моего «успеха», прикусывая губу и резче выдыхая стоны.       И именно в этот пограничный момент, когда «вот-вот» — спину опаливает горячее дыхание.       — Помочь? — впервые слышу его голос без подъёбки, и это настораживает. Сказать, что у меня всё, что было, вниз ухнуло вместе с сердцем — это ничего не сказать.       — И как давно ты тут стоишь? — выходит смазанно и нечётко, руки сами к паху тянутся, чтоб прикрыться, спина покрывается потом, хотя в комнате достаточно душно.       — Рот закрой, — командует, положив на всякую субординацию. — И иди сюда.       Не просит, нахально требует и подкупает своим упрямством. Уверенно обнимает за пояс, подтаскивая к себе. Чувствую, как у него намокает одежда, а ремень на штанах неудобно впивается мне в бёдра. Собственные страхи неволят сильнее оков, кисть, что продолжает болеть, не даёт в полной мере оттолкнуть руки, спускающиеся от груди по торсу к паху.       — Яр?!       — Я сказал — заткнись, — разворачивает лицом к себе, облизывает нижнюю губу, словно пробуя, и, когда открываю рот, чтобы начать на него орать — целует, не так, как раньше, а нежнее, глубже, языком доставая до моего и обтираясь своим…       Чувствую его руки на бёдрах. Кружит около, и когда теряю бдительность, оплетает тугим кольцом член, скатывая чувствительную кожицу и снова раскатывая по стволу, подстраиваясь под мои желания. В то время как я мечтаю его придушить и обнять одновременно, он продолжает резко мне надрачивать, в то же время тягуче-медленно трахая рот языком. На контрасте всё чувствуется острее. Кожа, как воспаленная, хватает каждую ласку, начинает зудеть в местах, где только были прикосновения, и это становится похоже на ломку. В момент, когда оргазм не просто подкатывает, он выстреливает и накрывает с головой, забрав всякую способность ориентироваться в пространстве, — выстанываю на грани крика.       Яр продолжает руками ласкать член, размазывая по стволу и яйцам мою же сперму, словно ему всё ещё мало стонов и дрожи. Я чувствую его стояк, прижатый к своей заднице, он специально вжимается сильнее, давая понять — ему это нравится, но дальше допустимого не заходит. А мог бы. Если бы надавил — я бы сдался, наверно…       — Выдыхай давай, — ухмыляется мне в губы и, противно чмокнув, отстраняется, присаживая меня на борт ванной. — И меняй уже красный цвет на естественно-бежевый, а то в твоём возрасте столько краснеть вредно для здоровья. А в моем — опасно, и тоже для твоего здоровья.       На автомате выдыхаю, в темноте не видно кругов перед глазами, но они, кажется, сейчас мне ресницы цепляют. И ноги, как ватные, отказываются тело в вертикальном положении держать. Это я себя считал зажатым? Да у меня язык онемел, и в ушах колокольчики, а сзади… хорошо Яр не видит, потому сижу на краю ванны. Ощущаю себя подростком, которого застукали и показали мастер-класс. После таких демонстраций некоторые в монастырь уходят с комплексом неполноценности, а я сижу и безотчётно слизываю с губ вкус его рта. Яр рядом со сбившимся напрочь дыханием, цедит с матами сквозь зубы катящийся в тартарары самоконтроль. Вот что чувствую всей поверхностью кожи. Слышу, как он возится с душем, протирает воду на полу, потом помогает мне вылезти из ванны и, набрасывая на плечи полотенце, быстрыми движениями сушит кожу.       Останавливаю сильные руки на себе, сглатываю, хоть и кончил, но со мной творится невообразимое. А Яр, скорее всего, сдерживается уже из последних сил, глядя на меня голого.       — У тебя одежда промокла, — говорю спокойным хрипловатым голосом, — раздевайся.       — Ты перед купанием сохранился, что ли? Герк… если я разденусь, тебе — пиздец, — Яр отводит мою руку, пытаясь выскочить из ванной.       — Поподробнее. Это как? — ведь издеваюсь над человеком на грани, скорее всего добровольно подписывая себе смертный приговор. Медленно тяну вверх футболку, чтобы быстрее прижаться к его коже. Я смелый… потому что пьяный? Нет. После яркого оргазма словно в голове просветлело. Я смелый, потому что верю этому парню.       — Тормози… — глухой рык, а его пальцы уже проводят мне по линии ключиц, потом по груди. — Я осторожно не умею, я — бешеный. У меня же дед в сорок третьем без вести пропал, я ж по полной программе отомщу…       — Поподробнее… как… — договорить мне не дали, схватив ладонью затылок, сгребая волосы, рванули к себе, впиваясь в рот с рёвом, а потом — со стоном. Яр меня отпихнул, когда хотел с него стащить блядскую мокрую футболку, дернул ее обратно, не давая избавиться от одежды. Но не остановился. Шорох… вжикнул молнией, звякнул ремнем, шлёпнул о пол босыми ступнями — эротичнее звуков не слышал в своей жизни. Протягиваю руку наугад, пальцами упираюсь в кожу на бедрах, горячую и сухую, впитываю лёгкую дрожь. Хотел по груди, но его это тормозит, и я пока не знаю почему, лучше не провоцировать, он и так на последнем волоске держит внутреннего зверя. Но любопытство подстегивает к экспериментам, поэтому рукой пробираюсь под футболку, по торсу и выше… Яр замер… застыл… и повисло чувство неловкости. Что вогнало его в ступор? Прижимаю ладонь всей поверхностью, провожу, наталкиваясь на отчётливые шрамы, теперь понимая причину всех особенностей поведения и характера, скрываю свою оторопь. И веду дальше, словно эти выступившие рубцы-ручьи на коже собираюсь разгладить… выгладить.       Сбивающееся дыхание Яра оглушает над ухом, я уже почти вплотную подошёл, медленно крадя сантиметры между нами, пока бедро не коснулось бедра. А дальше… то что делаю, это уже безотчётные желания тела, когда разум практически отключается, а в голове бьётся лишь одна мысль: «Хочу его!» В ванной жарко, и кожа Яра становится чуть влажной, или его опять бросает в пот, но уж пусть меня простит — руки живут своей жизнью, даже раненая касается груди кончиками пальцев, упрямо ведя по разбегающейся сетке шрамов. Ему же не больно, почему вздрагивает, шипит тихонько… напрягает мускулы под тонкой кожей? Держась за сильные плечи, начинаю обходить кругом, продолжая гладить, добираюсь до крыла лопатки и спины, сжимаюсь внутри… опять они… тут сбоку особенно набухшие и неровные… просовываю руки Яру под мышки, а дальше тянусь губами к этим рубцам и обжигаюсь о кожу, словно под ней пульсирует не кровь, а магма. Футболку снимает сам, и это действие похоже на прыжок в воду на глубину, чтобы сразу научиться плавать. Целую осторожно, множа цепочку касаний до самой шеи, где тело уже гладкое и покрывается мурашками. Накрываю ладонями безволосую грудь, потирая пальцами острые маленькие соски, а потом провожу по этим шрамам небритой щекой… ложась подбородком в изгиб широкого плеча.       — Только ты сверху… ладно? — шепчу, запинаясь, наверное самую странную просьбу в своей жизни, будоража лёгким укусом его шею. — И будь собой. Мне важно это почувствовать.       — Как скажешь, — резко разворачивает лицом к стене, вжимаясь каменным стояком в задницу. И я уже сомневаюсь — секс это будет или моё анальное наказание, но то, что вот-вот… это точно. Мне бы насторожиться, а я жду, как завороженный, все венки на его крупном члене ощущая.       — Фюрер… как давно у тебя не было? — слышу: он торопливо шарит в шкафчике, что-то незамедлительно роняет, потом весь подбираюсь от хлопка крышки на флаконе. Яр выцеловывает на моей шее какую-то тайную руну, не иначе. Одной рукой шарит по груди, пальцами второй уже нащупывает место стыковки, или как там, физиологически выражаясь точнее… мускульное кольцо. Расслабиться получается только после двух шлепков по заду. И я даже уже счёт мучительным минутам потерял, а он меня насаживает на свой палец, потом подключая второй. А самое главное, из моей головы словно выветрилось всё, что было у меня до Яра. Потому, что подобного я не испытывал. У меня на шее и плечах по меньшей мере пять или шесть засосов, соски растёрты — не прикоснуться, на заднице, наверное, синяки. Мне кажется, уже час прошёл, а всего-то минут пятнадцать…       — Герааа… не могу больше… — из меня с пошлым звуком вынимают пальцы… Очередной сильный укус в шею, словно впрыскивают мини-дозу адреналина, когда ставишь ногу на первый отвесный выступ…       — Яр… последнее желание!       — Только быстро и чётко!       — Можно мой выход из целибата оформить не в позе задержанного, а по-человечески, на кровати?       Меня без возражений забрасывают на плечо, смачно шлёпая по заднице скользкой от смазки ладонью, и всю дорогу, пока прут, нацеловывают, кусая до синяков.       Грозное «ррр» далее по сценарию не заставило себя ждать. Одна рука Яра на мне чувствительно сжала ягодицу, вторая явно прикрыла стратегически важные места. Блин, дежавю какое-то, товарищи?!       — С дороги, Арчи! Вот только давай сейчас не будем разбираться, чей мужик, кто здесь главный альфа-самец и у кого больше!       Моему псу явно не по нраву, что меня волокут на плече. Рычание становится утробнее.       — Арчи, бля! Ты же норд. Чего ведёшь себя как дагестанец? Да не против он! Гер, скажи, пока он с меня филей не нарезал! — слышу слова Ярослава нечетко, как будто издалека, а пространство и того хуже — расплывается.       — Поставь меня, — прошу спокойным голосом, чтобы ещё больше не драконить собаку. Протягиваю руку, ощущаю влажное касание носа, глажу острую морду и большие уши. — Арчи, прости. Андрея — нет. Я с ним. Яр — свой, — касаюсь больной рукой запястья Соколова. — Место, Арчи! — отдаю приказ, словно предавая и друга, и его память.       По тихому стуку когтей по ламинату понимаю, что пёс уходит на свою подстилку, оставляя меня на милость сопровождающего.       Дальше в четыре мощных скачка меня транспортируют до кровати и аккуратно на неё заваливают. По инерции почему-то принимаю самую физиологически правильную позу, и вдруг…       — Не включай ночник! — я не узнаю свой голос: но нас обступил полумрак, и теперь смутно вижу очертания спортивной поджарой фигуры Ярослава с длинными руками и ногами.       — Ты чего?       — Я… немного вижу вечером.       — Меня видишь?! — приближает ко мне лицо довольно резко, но черты расплываются и становятся тёмным пятном. Успеваю отметить высокие скулы, прямой нос и коротко стриженные волосы на голове. Мистерия растаяла со странной яркой вспышкой.       Я снова во власти мрака.       Будто отключился.       …Но Яр, похоже, радуется, как ребёнок.       — Бля, Герк, так ты у меня не совсем «крот», тебя обследовать надо, раз проблески есть! — а сам нетерпеливо меня на четвереньки и в коленно-локтевую возвращает… Он же не соловей — басни клевать. Пристроиться не даю, лезу в тумбочку за презервативом.       — Я — не заразный, фюрер.       — Будем считать, что заразный я, — говорю мягким голосом, но в нём достаточно убедительного тона. Шуршит фольга, Яр по-свински сплёвывает верх упаковки.       — Упс! Не мой размер, сорян…       — Нет, не льсти себе, твой, — улыбаюсь. Чего улыбаюсь — мы даже трахаться не можем нормально начать, только через препирательства. Болезненно прикусываю губу, когда начинает вставлять, растирая членом смазку по входу. Но если вдруг остановится — просто взвою и прикажу, чтобы продолжил… так же напористо и нетерпеливо, крушить по кирпичику и создать нового меня, ощущающего по-особому… ярко. Принимаю наполовину, основательно взмокнув, искусав здоровое запястье, понял, что вполне терпимо и вежливо — на что качнулся в сторону Яра, впуская глубже в себя. Парень сзади похож на укротителя, и, видимо, тигр — это член, которому надо быстрее и жёстче, а разум не позволяет сорваться. Но моё доверительное движение назад делает своё дело, Яр наваливается на поясницу, коленом раздвинув мне ноги и начинает, постепенно набирая темп, вколачиваться всё быстрее. Болезненная натянутость узкого кольца мышц не ослабевает, но я уже могу перетерпеть и начать наслаждаться. Соколов-младший явно от «Растишки» не отказывался и теперь уверенно добирался до моей точки кипения. Не успел прислушаться к себе, как член Яра лихо проехал по простате, и меня выгнуло в сладком приходе. Парень жадно ловит моё движение и теперь бьёт только в то место, зализывая следы недавних укусов, и само понятие секс для меня незримо меняет свой цвет: из благородно-серого становясь разноцветной радугой…       Я резко вдохнул и сел на постели, сердце бешено колотилось, а пот лил градом. Не понимая, где закончился насыщенный эротикой сон, а где меня выдернуло в явь, глотаю воздух и ощупываю вокруг себя постель. Когда я успел уйти из реальности, и мозг разыграл такой спектакль, от которого острое возбуждение по всему телу не спадает?       — Напугал ты меня, фюрер! Взял и отрубился на самом интересном месте. Обломинго ты! Как сам? — голос Яра хрипловатый и звучит с налётом усталости и досады.       Секса не было… Была череда картинок, которые выдал мне мой контуженный мозг. Тру лоб и начинаю улыбаться. Ярослав       Курить ухожу, когда, обтерев вспотевшего Геру, укладываю его спать, все ещё вздрагивающего и продолжающего без причины улыбаться. Забираюсь на подоконник, подтаскивая к себе колени, и дымлю в форточку. Рядом сидит Арчи и смотрит на меня тяжёлым взглядом.       — Считаешь, я поступил плохо? — пёс опускает одно ухо и наклоняет морду. — Сам не знаю, что это было. Перегнул палку с ним, ведь Гер отвык от такого. Но я не жалею. Он всё ещё только твой. А, ну да, и какого-то Андрея, — ухо вернулось обратно. Арчи фыркнул и пошёл бродить по квартире. Надеюсь, он не такой злопамятный и не сожрёт мою обувь, пока я буду спать. — Андрей, — пробую имя на вкус и фыркаю со смешком, не соперник, не чувствую его присутствия, а вот свою энергетику распространяю слишком интенсивно, что пугает даже меня.       Ладонь сама тянется к груди. Проверяя, всё ли на месте.       Прикрыв глаза, включаю воображение:       «…От сильных толчков тянет в пояснице, а мышцы уже огнём горят, но это не унимает желания затрахать Гера до полусмерти. Проклятая резина скрадывает часть ощущений, дикая нехватка чувствительности просто бесит, но всё это отходит на задний план, когда вижу, как он всё сильнее прогибается в пояснице, подставляясь мне, как член туго, но настойчиво проникает в его тело, то погружаясь по самые яйца со шлепком, от которого Герка зажимается, видно смущаясь, то выходит почти полностью… и так до бесконечности, пока тело не предаёт, наплевав, что мозг ещё не насытился теплом, лаской, этой покорностью обманчивой, этой искренностью и неподкупным желанием… Кончаю первый, вбиваясь в него на полную, и замираю, пережав член парня, чтобы не вздумал кончить. Самого трясёт так, что даже на коленях не устоять. Роняю Германа на лопатки, полубессознательного и такого расслабленного, что снова дёргает новым приходом. Придержав его руки, спускаюсь ниже по телу…       — Яр?.. — слышу в его голосе панику и то смущение, на которое я подсел, как на наркотик.       — Хочу взять у тебя в рот.       — А…       Что он хотел сказать — не понял, но поток возмущения быстро прикрылся, когда с жадностью вобрал его ствол в рот и стал жадно посасывать, причмокивая, специально дразня его ещё больше. Кроме ругани — стоны, сладкие, тягучие, выдирающие нервы по одной струне и растягивающие их до предела.       Кончал Гера с хрипом и гортанным рыком, вцепившись в моё плечо и почти сев, ударил струей и завалился обратно, разводя бёдра и поджимая к себе колени, просто не представляя, что в этот момент чувствовал я! Я захлёбывался эмоциями и ощущениями, тонул в похоти и всё ближе был к желанию натянуть его ещё раз, просто чтобы не дышал так эротично, чтобы не сводил колени, прячась, да просто потому, что я этого хотел!       — Я умер? — спрашивает едва слышно, рукой ища меня. Приблизившись к животу, слизываю с его кожи тёплые капли и начинаю смеяться, когда уважаемый педагог начинает громко материться на всю квартиру.       — Мертвые так не орут, а лежат тихо, пока их… — повтор манёвра довёл до обидного мне подзатыльника и его смеха, когда в отместку начал щекотать…»       Вот у меня мозг на премию работал! Такую картину секса над невменяемым Гером нарисовать, до сих пор голова словно в сладком вязком тумане. Интересно, если преподу расскажу о своих фантазиях, он меня сразу выставит или сначала заплатит за отработанное время? Я бы сам заплатил… так не дастся же. Знаю таких, им подавай уверенность, гарантии, чувства, а у меня в голове вечный сквозняк, да и чувствовать я со временем разучился. Про любовь молчу — в сочетание этих слов не верю.       Передёргиваю плечами, отмеряя по сантиметрам искорёженную кожу. Грудина горит огнём, словно Гера своими прикосновениями соли насыпал в незатянувшуюся рану. Я понимаю, что это самовнушение, но болит так, что стиснув зубы, дышу через раз и допиваю прямо из горла остатки коньяка.       Побродив по квартире, Арчи возвращается с одним из моих кроссовок и грызёт его, гад, прямо при мне.       — Я в углу нассу и скажу, что ты, — пригрозил ему, пёс фыркнул и носом отодвинул тапок, упал на спину и задрал лапы кверху. — Переигрываешь. Они даже не воняют!       — Гав.       — Тихо ты, люди спят.       — Не спят! — возмущается из спальни Гера, и звучит не слишком довольно, мне показалось даже… эротично.       — Спят, я сказал!       Приходится сворачивать фуршет и идти к нему. Понимаю, стрессанул в чужом доме, только я на новом месте спать не могу, очень уж напоминает больницу: стены другие, кровать не та, все иначе. Будут кошмары. Я знаю, что они будут, их просто не может не быть, даже сейчас, прикрывая глаза, я вижу обрывки полуразмытых картин, перепачканных кровью, и трясёт вовсе не от холода — от страха. Не напугать бы Германа.       Сам — уже привык.