Живи ярко!

      Пахнет дождём. Сырость мешается с запахом асфальта, проникает в ноздри и въедается в лёгкие, забивая их, что не выходит вздохнуть полной грудью. Хватаю воздух ртом, но вместо вдоха — глухой спазм и сухой кашель. Темнота сгущается, свет от фар гаснет, как перегоревшая лампочка, сразу и наглухо.       Сластит на губах кровь.       Не повернуться, зажало.       Хруст ребра всё ещё слышен, он глушит любые звуки и возвращается новым приступом паники.       «Не открывай глаза, — знакомый голос шепчет в подсознании. — Останься со мной», — тянет всё дальше на дно, туда, откуда не возвращаются. По крайней мере, прежним.       В этот раз открываю глаза резко, знаю, что увижу, но вместо привычной картины из покорёженных тел и порванной плоти, залитой кровью, вижу… Германа. Он лежит в метре от меня сломанной куклой, с открытыми глазами, остекленевшими уже давно, и не двигается. Даже когда зову. Даже когда начинаю кричать, и собственный голос походит на карканье воронья — не слышит. Не двигается. И не дышит. Его кожа, и так светлая, мертвенно-белая, грудь не вздымается от дыхания, а губы не улыбаются, как мне нравится.       Не могу пошевелиться…       — Яр?.. — почти неслышно и очень далеко.       Паникой топит, руки холодеют, всё так же пульсирует каждая рана, но физическую боль глушит моральная. Его не должно здесь быть!       — Ярослав!       «Это я виноват…» — на краю полусна-полуяви, и меня выкидывает из кошмара рывком.       Слетаю с постели, отталкиваю его руки, едва не скинув самого растерявшегося парня. Падаю на колени, больно ударяясь, проползаю по полу пару метров и забиваюсь к батарее. Дышать нечем, хоть в окно прыгай за кислородом. Или просто…       — Ярослав? Что происходит? — спрашивает спокойно, а я глаза растираю и кожу на руках царапаю до крови, чтобы боль почувствовать, чтобы осознать — вернулся, и весь этот заново собранный мир к хуям не развалится у меня на глазах!       — Яр?!       — Свали отсюда, — прошу сквозь зубы, лопатками вжимаясь в решётку радиатора и забирая его тепло, пока кожа не начинает гореть.       Колени шире, голову между них, дышать часто ртом, думая о хорошем. Так доктор учил. Не помогло, сука, ни разу. То запой недельный, то на таблетки подсел, а тут надо, чтобы помогло. Тут я не один. И хорошо, если в дурку не сдаст, сам бы не обосрался, что с таким психом связался.       Они не прекращаются. Они никогда не прекращаются!       — Соколов, я сейчас подойду…       — Я тебе въебу, — предупреждаю честно, знаю, сейчас бесполезно мне что-то доказывать, объяснять, или ещё хуже — пытаться успокоить. Сам справлюсь. Всегда справлялся. Надо всего пару суток, может… чуть больше.       Когда он начинает идти ко мне, выставив с осторожностью вперёд руку, едва не заскулив от злости, отползаю от него в сторону, опираясь о стену и прижимаясь теперь к ней.       — Я слышу, как ты дышишь. — Поворачивается правильно, к моему сожалению. — Я только подойду.       — На хуй иди! — не прошу, требую, уже рассчитывая, что он обозлится и свалит. Я, правда, потом всё объясню. Наверно. Если не сбегу, как от других.       — Ага, как скажешь. — Уже вплотную, загнав в угол, опускается на колени и… сука, хватает за плечи и тащит к себе. Я руками себе в коленки вцепляюсь до визга, чтобы его не ударить, а физически хочется, так хочется, что вою от ярости!!!       — Ты — мазохист-суицидник, что ли? — Силы теряю быстрее, чем если бы орал и бил всё, что под руку попадётся. Нет, скорее, он — садист без башни… Док так тоже попробовал: обнять, успокоить, я ему тогда шею прокусил и руку сломал, до сих пор обижается. А этого ломать опасно. — Сказал же — отвали! Герман       Сколько знакомых отчаяния, боли и гнева. И я знаю, что сейчас любые действия или слова хуже ножа в подреберье. Когда и так дыхание, как некачественный выхлоп, лишь бы выгнать отработанный углекислый газ из лёгких. Когда сам знаешь, что за проблема с тобой, и она не решится просто, не вытравится лекарствами, даже внутривенно заливаемыми, не выявится беседами с разумными людьми-психологами, которым было проще навесить диагнозов и от тебя откреститься. Когда до сих пор слышишь удар и скрежет металла, рвущегося на куски и впивающегося в плоть, и тебе страшно, как в первый раз, приоткрыть глаза и посмотреть: все ли части тела у тебя на месте, потому что невыносимо болит всё… И в результате… просто не видишь ничего вокруг себя ослепшими от боли глазами. Боль проходит, но картинка тебе уже недоступна: хлопай ресницами сколько угодно, пытаясь проморгаться — темнота лишь сгущается, обнимает за плечи сотней липких мышиных лапок, улыбается в лицо хищным оскалом. Орёшь куда-то внутрь, чтобы сначала не сочли сумасшедшим и не применили терапию похуже. Пытаешься пообвыкнуться, храбришься и улыбаешься. Научиться улыбаться вслепую хуже всего. Потом приходит осознание, чаще в ночное время, когда стихает основной процент искусственных звуков, и твои навязчивые мысли звучат соло под аккомпанемент сердца. Потом, после нервного прихода, фантомно возвращается боль, выползает из подкорки сознания, приветствуя холодным потом и ознобом. Ты помнишь всё. Как будто заново приходил в себя после удара и недолгой отключки, и в какой-то момент жалеешь, что остался жив.       А потом хочется забыть, чтобы удалили из мозга все эти воспоминания прямо с куском серого вещества, ведь им не надо возвращаться! Не надо…       Противнее всего, когда здоровые потом объясняют тебе, как справиться с проблемой и жить полноценной жизнью. Я от всех тренингов отказался, мне, как ни странно, помог именно безмолвный. Арчи. Но сейчас пёс сюда не подойдёт.       Пытаюсь удержать жилистое, сильное, рвущееся тело. Яр воет, а потом почти стонет, чтобы не вломить мне в полубезумном раже. Прощаю все толчки и слова, впитываю отчаяние кожей. Я не жду удара, даже понимая, насколько он будет болезненным, не берегу руку, почти ощущая, как открываются глубокие порезы… Мне нужно вернуть человека назад, поймав ускользающий шлейф доверия, стать самым близким, стать единственным…       — Яр… Яркий… Не поддавайся. Подумай, почему остался, ёб твою мать! — Сжимаю сильнее, а потом резко ослабляю телесные путы, оставляя за ним право выбора. — Так надо было. Ты ещё нужен здесь. И не ради кого-то. Ради себя. — Приближаю лицо навстречу свистящему дыханию, пока губы не прижимаются к кривящемуся рту Яра, мои руки просто падают вдоль тела. Не целую — просто удерживаю рядом этим касанием. Жду… и он обнимает сам, вжимается лбом в грудь. Сам, всё ещё трясущийся, всё ещё похожий на пережатую до отказа пружину, всё ещё опасный… На моём, несомненно, проступят синяки, но это ерунда по сравнению с тем, какую волну мы только что остановили… Тяну с пола, сам дезориентирован и не помню, где этот грёбаный диванчик… мне проще Яра сейчас уложить в свою постель…       Когда падаем на неё, я уже сам плохо соображаю, что происходит, обхватываю со спины, руками и даже ногой, накрываю ещё теплым одеялом эту живую ледышку. Ступнями тру о ступни, ладонями о ладони, губами о шею… возвращая способность вздрагивать от простых приятных касаний. Дрожь становится всё менее ощутимой. Дыхание уже не свистит скрипучей волынкой в груди.       — Ты… как? — всё, что могу выдавить из уставшего себя.       — Сдохнуть хочется. А так нормально… Ярослав       Бестолочь белобрысая! Чтоб тебя, камикадзе недоделанный, суицидник, мать твою!       — Ты спишь? — спрашивает полушепотом, стараясь обнимать не слишком навязчиво, чтобы будто по-дружески… но я-то чувствую совершенно иное, поэтому и скалюсь в потолок, придерживая его макушку, чтобы голову не задрал.       — Нет, — признаюсь честно. — Выспался.       — О чём думаешь? — Пытается отползти, чувствуя, что я успокоился, и желание свернуть ему шею уже не такое сильное.       — О прекрасном, — вру нагло, продолжая в уме крыть матом его выходку, да и его немного, вон, кончики ушей уже покраснели, или это оттого, что я его за жопу схватил?       — Ты не мог бы думать о прекрасном, не стягивая с меня трусы?       — Думать о прекрасном надо — трогая прекрасное. — Смыкаю пальцы на ягодице, чуть сжимая и подтаскивая вверх.       — Яр!       — Понял. Отстал.       — Это тоже нельзя трогать… И это… Это вообще, ох, бля!       — Тут тоже нельзя, да?       — Вообще нет. — Прячет лицо в подушке, разворачиваясь ко мне спиной. Дурачок, что ли?.. — Вытащи. — Выдох, в пояснице прогибается и сгребает подушку руками. — Пожалуйста… — хрипловатым шепотом, которым обычно просят большего.       Ладно, уговорил, убираю руки, укладываясь ему головой на поясницу, и считаю про себя овец, баранов, козлов, которые в четыре утра ставят будильник. Фюрер засыпает мгновенно, вымотался, ещё и я помог своими приступами. К сожалению, они учащаются. Так недалеко и в дурку загреметь. Док обещал, ещё один приход — поеду под белы рученьки.       Забираю Арчи и ухожу гулять. Непроснувшийся город дышит свежестью, лёгкие жадно раскрываются, и становится легче.       Сидя на лавочке, размышляю о смысле бытия, пока Арчи закапывает свои мины и радостный носится по пустырю. Смысл того самого бытия на ум не приходит, так же как и понимание мира, и как почистить карму, я тоже не знаю. Выбрасываю наполовину уничтоженную сигарету в урну, перекурил до тошноты. Пока в просыпающихся глазницах домов начинают мелькать люди, а в транспорте ещё нет суеты, вместе с псом решаю смотаться к себе, прихватить вещей на первое время. То, что пожить придётся у Геры, даже не обсуждается, ему тяжело будет, а мне помочь несложно.       К дому подхожу, как всегда, с замиранием сердца и осторожностью. Арчи держу на коротком поводке, пёс, чувствуя мое напряжение, сам подрыкивает и напряженно стрижёт воздух ушами. Нехорошее предчувствие прохладным ветром гуляет по коже — до мурашек. Всегда. Всегда, сколько себя помню, после ночных кошмаров я вижу её.       Поднимаясь по лестнице на свой этаж, матерю лифтеров, которые так и не починили средство передвижения. Хотя просьбу не только отсылал в письменной форме в вышестоящие органы, но и баллончиком написал красивым почерком на самом лифте. Между пролётом своего этажа и этажа ниже чувствую резкий едкий запах, сначала предполагая, а потом уже видя, как моя дверь облита чем-то на вид горюче-масляным, а человек, стоящий над ней и трясущимися с бодуна руками пытающийся выбить огонь из зажигалки — та самая тварь, из-за которой переезжал уже дважды. Агрессия передается воздушно-капельным, и резко бьет в мозг адреналин.       Пока мигает свет тусклой лампы, набираю в легкие воздух, чтобы рявкнуть. Бить то, во что превратилась эта женщина — брезгую, хотя рука и срывалась. Тёмные волосы по плечи, стянутые замызганной резинкой, выбившиеся сальными прядями на лбу, худощавая фигура обёрнута в тёмный комбинезон, свисающий на плечах. От отвращения передёргивает.       Инстинктивно группируюсь, в уме прокручивая возможные варианты событий. Бить — нельзя, папа мент. Мне не поверят. Поверят ей. Проверял. Едва избежал условки.       За считанные секунды картинка меняется. Теряя интерес к поджогу, она с криком кидается в нашу сторону, безумие глаз пугает до паралича, блеск стали вижу, но реагирую медленнее, чем следовало. Теряю время, Арчи кидается наперерез, преграждая мне дорогу, прикрывает собой и вцепляется ей в руку, вонзая зубы до кости. Его яростный рык слышен даже в подвале, от него, кажется, дрожат стены, и меня самого перетряхивает, такое чувство, что у этих двоих взаимная обоюдная ненависть. Лезвие выпадает из рук, баба орёт нечеловеческим голосом, я пытаюсь оттащить пса и не за неё переживаю, за животину, потому что она тянется за ножом, который не успеваю отбить, и лязгает холодным металлом по мохнатому боку, приглушая рык и сменяя его скулежом. Оттолкнув ногой, роняю ее на пол и, придержав Арчи, подтаскиваю его к себе.       — СУКА! — вырывается не криком — проклятьем. — Сдохни уже, тварь!       Сбегаются соседи. Так любимые ею свидетели. Начинают помогать, поднимать на ноги «бедную» женщину, на которую обезумевшая псина кинулась. Проклинают меня, особенно те, с которыми не поладили. Она смеется. А я молча ухожу, подхватив на руки поскуливающего собакена, который, возможно, меня спас. Ничего в моей жизни не меняется. От меня всегда будут проблемы, особенно тем, кто становится дорог.       До больницы едем на такси, тачка так и осталась у Геры во дворе, да и я ещё под градусом. Нехорошее предчувствие наглухо сдавило горло, и становится плохо. Уже в больнице док материт меня, что он не ветеринар, но штопает пса, объясняя — травма пустяковая, так, царапина, только вот выбритый кусок шерсти меня смущает, так же… как возможная перспектива его усыпления. Я проклинаю себя, что вообще повёл его на улицу, что связался с Герой и что сел в тот злополучный автобус. Это я виноват — так не раз кричала мне она, бывшая пассия одного из погибших в той аварии. Это я виноват — так думаю и сам, убеждаясь в этом раз за разом. Она не остановится ни перед чем, если это хоть как-то причинит мне боль. Даже если заберёт жизнь животного, не имеющего ко мне никакого отношения.       — Ты сможешь к Гере боком больным не подходить, м? — спрашиваю у пса уже возле двери его дома. Руки мокрые от пота, и вовсе не потому, что эта сволочь мохнатая слишком много жрёт и весит как добрая лошадь, а потому, что чувствую, он слишком дорог своему хозяину, человеку, которому хотел бы причинить боль меньше всего.       Он кивает мордой, натурально кивает, я даже смог улыбнуться.       — Тогда прикрывай меня, дружище, пока я разберусь в этой ситуации, ладно?       Дверь открываю с мягким щелчком, захожу первый и не совсем понимаю, почему, принюхавшись, Арчи садится на зад и отказывается заходить. В ванной шумит вода в умывальнике, дверь открыта.       — Герман, опять дрочишь? — спрашиваю в полный голос, подёргав ещё раз за поводок. Ни фига.       — Зубы чищу, — давится пастой и глушит воду.       Спустя секунду из коридора на меня выходит… женщина, за которой, третьим глазом вижу, тянется аура зла такой силы, что шоколадный глаз сжимается в панике.       — Вашу мать, — вырывается непроизвольно.       — Это она и есть, — подтверждает Гера, выходя следом. — Знакомьтесь… мама, это Ярослав, — лёгкое полусмущённое покашливание, — а это Валерия Вадимовна.       Почему не удивлён? МарьИванна сына Германом и под дулом фена не назовёт. Герман       Не успел! Яр заявился в своём искромётном репертуаре. Хорошо, я предупредил маму, чтобы не ждала Сергея Безрукого, хотя в миру, кто знает, что он за человек. Вид у моего… у моего такой, как будто критично прихватило живот, а он увидел, что в очереди сотый. Но, с другой стороны, нужно всегда держать себя в руках в чужой квартире, а не переть на амбразуру, как в последний раз на подвиг. У мамы обоснованно закатываются глаза: обрадоваться такому знакомству она не могла по определению. Я дотягиваюсь до неё раненой рукой, чтобы переключить внимание с зарождающейся истерики на материнскую жалость.       — Мама, он так мне помогает, — говорю как можно искреннее, давя предательскую улыбку на корню.       Но аура мамы не радует… ни разу. Напротив, она всплёскивает руками и надрывно выдаёт:       — Господи! Арчи, малыш, что произошло?! Где этот ужасный человек тебя таскал?! Герочка, Арчи ранен, и это выглядит ужасно.       Наверное, я в лице поменялся в одно мгновение. Присел, протягивая ладонь, и когда верный друг по обыкновению доверия ткнулся в неё носом, быстро и осторожно ощупал собаку. Повязка наложена, да, но Арчи ведёт себя непринуждённо, и от сердца отлегло. Нет, не потому, что его подарил Андрей, Арчи — близкое мне и дорогое существо, и Яр это, без сомнения, понимает, чтобы по пустякам подвергать опасности.       — Яр? Объяснишь потом?       — Когда посчитаю нужным.       — Борзеть обязательно?       — А ты так на мать похож. — Перетягивает внимание на себя. — Мадам, я тоже в восторге от нашего знакомства. Вы уже уходите? — У него просто талант заводить друзей…       — Я Герочку с таким чудовищем не оставлю! Дождусь, пока выполните свои обязанности и… Вы же не ночуете здесь?! Гера, как я могу уехать снова, если ты так беспомощен?       — Мадам, это он беспомощный?! Вы его кухню видели? А рагу ели? — Яр тащит Арчи в ванную мыть лапы, слышу по характерным звукам. — Хотя могу и обязанности выполнить. Герман, разде…       — Заткнись! — прерываю его, пока еще можно. Яр злостно ржет, напоминая злодея из мультика, и останавливаться не собирается. Отвоевывает территорию, что ли?..       Мама за руку ведёт меня на кухню, а я морально готовлюсь к буре и укрепляю бастионы.       — Откуда ты знаешь этого человека, Герман? Тимур Валентинович обещал мне, что найдёт тебе интеллигентного и воспитанного помощника, с которым можно нормально поговорить.       — С Яром мы отлично понимаем друг друга!       — Я слышала, с каким тактом и уважением он с тобой говорит.       — Мама, о каком уважении…       — Ты платишь ему, а значит, молодой человек должен поумерить гонор. Разве я не права?       — Мам, ну я же не помещик, такие требования выдвигать. Яр — своеобразный, конечно, но мне с ним как-то хорошо… ярко… Понимаешь? Может потому, что он не такой, как все.       Мама берёт меня за больную руку, гладит дрожащей ладонью, исполняя роль убитой горем герцогини. Не вижу лица, но уверен на все сто, какое скорбное выражение на нём застыло и как поджаты бледные губы.       Я, к слову, похож на отца, которого уже давно нет. И мама всю свою сознательную жизнь пресекала на корню все его знакомства с другими женщинами. А с Герочкой всё оказалось много сложнее: ему девочки не нравились. С присутствием в моей судьбе Андрея она вынуждена была смириться, чтобы не поругаться со мной. Мама считала, что это он меня совратил с пути истинного и вверг в пучину разврата. Андрей же с галантностью дарил ей заказанные в салонах букеты и билеты на все концертные премьеры. Мама терпела, скрепя сердце, по крайней мере, так выглядело со стороны, но принимала всё и, скорбно глядя в пол, просила Андрея не унижать меня как мужчину.       — Он же хам! — выплеснулось с горечью.       — Мама, он лишь так выражает свою позицию. О чём ты? Арчи его принял, он сильный и… — Аргументы не то чтобы заканчивались, я осознавал их неубедительность. Мама чуть сжала мои пальцы.       — Сынок… ты очень добрый и наивный человек, и этим легко воспользуется любая предприимчивая мразь. Я — твоя мать и знаю, что говорю.       — Фюрер, у тебя сегодня третья пара. Кончай трындеть. Что на завтрак? Яичница или яичница? — бесцеремонным буром ввинчивается в разговор Соколов.       — Пожалуй, первое. — Начинаю бесконтрольно улыбаться.       — Я испеку блинчиков! Это быстро! — фыркает мама и взвивается с места, как японский тайфун на море. Слышу, Яр цыкает:       — Любой каприз, мадам! — И тянет меня в комнату одеваться. Как я раньше сам справлялся? Яр каким-то недобрым голосом спрашивает цвет рубашки, потом джемпера, слишком резко подаёт мне брюки и носки. Я роняю. С матом, летящим снизу, наклоняется, чтобы поднять. Пока не хватаю его за плечи:       — Успокойся! Я ничего не собираюсь менять. А главное, тебя. Ярослав       — Ты серьёзно думаешь, что меня сдвинет с места сосуд, из которого ты родился?       — Не очень вежливо, если учесть…       — Давай, скажи ещё «мама была права». — С психу швыряю рубашку, запутавшись в пуговицах. — Послушай, внук Гитлера…       — Почему внук-то?..       — Потому что его родную дочь я видел только что, и она сейчас засирает мукой твою кухню.       — Яр… что ты делаешь? — Пока он переваривал своё новое родство, подошёл вплотную, руки запустив под домашнюю футболку. Кожа тёплая, гладкая, так и просит, чтобы к ней прикоснулись…       — Помогаю…       Двинувшись ближе, прижимаюсь к груди, смыкая пальцы на пояснице. Губами льну к шее, чуть прихватывая зубами. Герман вздрагивает и с надрывом выдыхает:       — Од…еть…ся? — сбивается на каждой букве, нервничает, но отстраниться не старается, только руками мне в предплечья вцепился и дышит часто-часто, возбуждаясь с каждым вздохом.       — Чтобы одеться, надо сначала раздеться, согласен?.. — Ладонями поднимаюсь по спине, сильнее сжимая на рёбрах, чтобы меня чувствовал.       — Не до трусов же. — Всё-таки разум у него сильнее, чем у меня, цепляет плавки за резинку, когда стягиваю их с одной из ягодиц, сжимая её и поглаживая.       Гера в своей извечной манере заливается всеми оттенками красного, меня это просто выносит на раз, и в голову лезут до невозможности пошлые мысли. Лезут… настойчиво, прям как мои руки ему в…       — А-а-а-а-а!       Тётка глушит ультразвуком, и такое чувство, что перепонки лопаются, я сам чуть не обосрался. Гера в ауте, даже про трусы забыл, упали…       — Мама, вы уже управились? — спрашиваю спокойно, оборачиваясь через плечо. Руку у Геры с жопы убираю на поясницу, вроде прилично стоим, стояки прикрыли… Встряхнул своего работодателя, а то он потихоньку отъезжать начал и мечтать ещё и о глухоте комплектом.       — А-а-а-а-а! — Вот это объём лёгких и консерваторское исполнение!       — А мы нет, — сокрушаюсь, присев на корты и натянув белье обратно парню.       — Ты?!       — О боже, он ещё и гомосек! — копирую её интонацию, отходя чуть дальше. Как бы ей объяснить, что сыночка её вырос. Он даже меня старше!       — Покиньте помещение, хам! — Упирается и старается схватить меня за руку, видимо, применив силу… Пока Гера не видит, а Арчи из коридора чуть ли не кивает мне, предлагая выселять чужое тело с нашей жилплощади, очень эффектно строю гримасы. Она тушуется и затихает. Трогать меня не советую — бесит.       — Хуй в руль, я тут пока живу и нужен. — Ставлю точку.       — Это мы ещё посмотрим!       — Кто «мы»? Вы да я? — Знаю, что несёт, но остановиться не могу.       — Ещё Герочка!       — Он же не видит… куда смотреть… — Гера улыбается, привык к моим беззлобным подколкам, а вот женщина — нет. Ее перекосило от гнева, и следующее, что слышу…       — Ты сам урод! Посмотри на себя!       — Каждый день вижу.       — Хватит! — неожиданно вмешался Гера, нет, рявкнув так, что даже Арчи поджал хвост.       Пока искал, как бы прокомментировать его окрик, меня всё-таки вытолкала эта тётка и захлопнула перед носом дверь.       Никуда я, естественно, не пошёл. Стоял слушал, как она учит уму-разуму Германа, помогая одеться. Что в тот момент испытывал сам парень, страшно даже представить, я бы уже давно вызверился, но это, к счастью, не моя мать, а его, вот и терпит.       Когда он вышел, первое, что сказал: «Яр, заткнись!», а я такую речь хотел толкнуть по поводу его внешнего вида, и всё обломилось. Есть с ним не пошёл, сидел с Арчи в коридоре, переглядываясь, тяжёлые мысли по поводу случившегося продолжали возвращаться. Герман тоже собирался хмурый, порядком задумчивый. Уже у выхода, пока его мать выбирала, каким из двух шарфов задушить сына, стащил с него галстук и джемпер, оставив одну рубашку.       — Полегчало? — спрашивает негромко, просовывая руки в рукава пальто.       — Теперь не как лох, — шепчу на ухо, вместе прыскаем со смеху. — Валим, пока мамка дома не оставила… — И крепко сжимаю его длинные артистичные пальцы.