Живи ярко!

Герман       В машине едем молча. Наверное, Яр ждёт от меня укоризненного спича об уважении к старшему поколению, но мне почему-то кажется — мои нравоучения ни к чему хорошему не приведут. Да и выяснять, что произошло с Арчи, с взвинченным человеком за рулём будет попросту актом неразумным. Однако я не выдержал после нервного рывка при перестраивании авто на другую полосу.       — Пёс напоролся на какую-то проволоку? — спрашиваю спокойно, давая понять, что принимаю любую версию, кроме голодовки.       — Угу.       — А возил ты его куда?       — Отсюда не видно.       — Яр? Я не имею права знать?       — Давай потом это выясним, а? Мама же до вечера не останется? — тон не раздражённый, но атмосферно требующий прекратить расспросы.       — Не знаю. У неё есть ключи.       — Значит, забери. На кой чёрт там нужна мама, если рядом я?! — взрывается, выпуская досаду и злость, и я представляю, как его сильные руки сжимают до побеления руль.       — Паркуйся! — это опять звучит как приказ, надо успокоиться.       Матерится, но покорно тормозит. Добираюсь по рулю до его пальцев, выдёргивает руку с ожесточением. Медленно выдыхаю. Мне ли не знать, как его накрывает отчаяние.       Отсидевшись в салоне, мы почти впритык приехали к первой паре. Я часто прикладывал руку ко рту, жадно вспоминая вкус сигарет и ещё то, почему так резко бросил курить. Когда я приближался к Яру, меня накрывал этот запах табака со слабой примесью хвойной отдушки крема для бритья. Он много курил… даже слишком… хотелось выдернуть из его пальцев сигарету и заорать, чтобы лёгкие наконец-то пожалел.       В универ Яр почти занёс меня по крутым ступенькам до самой преподавательской, разматывая мой двухметровый шарф под насмешливые приветствия припозднившихся студентов. Мне на сарказм в их голосе хотелось положить с высокой колокольни. Потом, видимо, увидели перебинтованную руку, сразу невежливые переговоры прекратили и рассосались по аудиториям. Номера классных комнат по дням недели, где я читал лекции, Яр знал уже лучше меня самого. Пока с мыслями собирался, он вещи в кабинет занёс и пулей вернулся. В аудиторию впихнул толчком в спину — выглядело, словно рассорились в хлам с полным разделом имущества. Девчонки хихикнули, Яра знал даже пыльный бюст Ленина в архиве, я только очки поправил, процедив: «Псих!». Любимый предмет сегодня был пресным и скучноватым, слова выдавливались с трудом, раскачался только к середине пары. Спасибо моим ребятам с их дурацкими вопросами не по теме! Улыбка и не хотела, а поползла по губам.       Перед второй парой было «окно», и Яр повёз меня на перевязку в поликлинику по месту жительства. По дороге купил каких-то вкуснючих, но сильно промасленных пирожков — осчастливил какую-то бабулю, тимуровец! Если я маслом уделал пальто, я его точно убью. Наверное… Вспомнил, что не особенно люблю это пальто — усмехнулся. Мама из Прибалтики привезла мне и отцу. Хотела, чтобы выглядели интеллигентно на фоне дутых пуховиков и кожаных курток. Отец в порыве угодить своё до дыр заносил, а я могу разы пересчитать, когда надевал. Мама наивно полагала, что я так аккуратно его ношу, и пальто до сих пор как новое. После жареных пирожков приятно потяжелело в животе.       Перевязку сделали быстро, обрадовав, что воспаление небольшое, а состояние раны удовлетворительное.       Меня молча вернули на работу и отвели куда нужно за руку. Яр предупредил, что смотается по делам, и мне придётся в учительской подождать, если вернуться не успеет. Кивнул в темноту, даже не уверен, что он этого жеста дождался. Лекцию оттарабанил чисто механически, понимая, что досадно садится голос.       После пары меня за дверью никто не встретил, и было направился в кабинет, как вдруг позвонил Тимур, уже вздрюченный моей матушкой. Успокаивал беднягу как мог, слегка дезориентировался, почувствовав дыхание на шее. Резкий, довольно дорогой парфюм, насколько в этом разбираюсь. Вкрадчивый, неприятный с первых же слов голос студента, которого припомнить не могу, ибо не запоминаю ничем не примечательных мажоров и баловней судьбы.       — Герман Валентинович!       — Да, назовитесь, и я вас слушаю, — говорю обычным спокойно-дружелюбным тоном.       — Домовинский Пётр, второй курс, первый поток, «Экологическая геология», как бы мне у вас зачёт сдать?       — Выучить и сдать — проще не придумаешь. Или вам известны какие-то оригинальные способы, Пётр? — слегка напрягаюсь, ощущая незримое присутствие рядом ещё двоих людей. Такие, как Домовинский, по одиночке просто не ходят: берут количеством и давят нахрапом.       — У вас материала всегда очень много, а у меня совсем нет времени учить. Работаю, знаете ли. Семье помогаю. Может… договоримся? — продолжает неожиданно в самое ухо, так, что невольно отстраняюсь.       — Держите дистанцию, студент! — предупреждаю резче, чем планировал, и мне не нравится такая бесцеремонность. Меня фамильярно обнимают за талию.       — Да бросьте, профессор. Что же мы не найдём пару точек соприкосновения? — Меня почти впихивают в какую-то прохладную, давно не используемую для лекции аудиторию, сама атмосфера которой не сулит ничего хорошего.       — Прекратите немедленно! — цежу сквозь зубы.       — Ага! Договоримся и сразу же прекратим, а то скоро ваш бешеный пёс вернётся и всех нас покусает! — тихий пошловатый смех, а мне пищание крыс слышится.       «Покусает? Боюсь, ты одними укусами не отделаешься!» — невольно мелькнуло в голове.       — Теперь диалога не получится в принципе, Домовинский.       — Вы уверены?       — Однозначно!       Меня грубо вжимают в стену, держат за руки и щёлкают ремнём на брюках.       — Тогда придётся снять интересное кино: про моральное разложение симпатичного препода. Катюнь, приступай и сделай Герману Валентиновичу очень хорошо!       Следующее, что ощущаю, это упругие губы на своём члене. Ярослав       Оставлять Германа не хотелось, эта катастрофа словно магнит притягивает к себе неприятности, но оставить его в толпе народа казалось более гуманно, чем таскать с собой по участковым, где ему в красках расскажут, что бывает с собаками, которые кусают людей.       — Ярослав, даже не начинай! — с порога рявкает на меня наш местный участковый Антон Сергеевич, и несмотря на имя — нормальный мужик. Но нервный. И я тут не при чём. Почти…       — Сергеич! — оправдания и угрозы глохнут в глотке, сколько я уже здесь орался, сколько часов провёл — только он и знает, и почти всегда безрезультатно. — Эту дуру саму усыпить надо! — от крика звенят стены, насквозь пропитанные отчаянием и болью. Моей болью.       — У меня в заявлении написано другое. Что ты натравил на неё пса, а свидетели это подтвердили.       — Да?! А дверь облитую ты видел, а зажигалку с её пальцами, а моих свидетелей, которые против неё пойдут?!       — Не пойдут, — тихо и чуть задушенно, я кидаюсь к нему и бью с силой ладонями по столу, оглушая обоих грохотом. Он даже не дернулся. — Или ты будешь просить о помощи людей, которые в дальнейшем могут пострадать? — выдыхает с надрывом и захлопывает папку с делом. Меня словно холодной водой обливает.       — Сергеич, тебе денег, может, дать, а?       — Предлагали уже. Даже больше, чем у тебя есть. Я отказался.       — Я не дам усыпить собаку! Я скорее эту тварь упокою!       — Соколов, заткнись! Забыл, где находишься?! — начинает орать под стать мне и взглядом брошенным к месту примораживает, авторитетом давит — не пошевелиться. — Это просто собака. А ты — человек. Так влетишь, мало не покажется. Тебе прошлого не хватило? Ещё захотелось?       — Это не мой пёс. И он не виноват в том, что чья-то баба с катушек съехала.       — Тогда тебе стоит предупредить хозяина — по суду пса однозначно приговорят к усыплению. В нашем законодательстве прав будет человек.       — Ага. Человек, который платит, или у которого папа хорошо сидит.       — Распишись в протоколе, что лекцию о нормальном поведении в обществе ты прослушал, и иди.       — Да пошёл ты…       Руль вибрирует в руках, как будто резине совсем пиздец, буквально выпрыгивает из рук. Такое чувство, что время надо мной не властно, оно, дойдя до какой-то точки, останавливается и возвращается обратно, а я, как ёбаный неразумный хомячок, бегаю за ним по кругу. Ничего не меняется.       Нас тогда девять в автобусе было. Шесть — грузом двести пошли. Трое, включая меня, — выжили, один, правда, в реанимации уснул и не проснулся, уже потом, после вскрытия доказали, что ему в вену пустили снотворное в лошадиной дозе, а на ослабленный организм… потеряли мужика, в общем. Виновных не нашли — разумеется! Вторая — девчонка, молодая совсем, жить и жить только… в подъезде кислотой облили, пол- лица — месиво вместо кожи, ладно родители нормальные, увезли в Штаты. Тоже без свидетелей. А я вот неудачный, никак не дохну! И пиздили меня в подворотне, и в лесу оставляли, и на словах угрожали, и всё никак не добьют. Это я уже потом понял, чьих рук дело, поднял восстание, в прокуратуру ходил, там с отцом этой женщины и познакомились. Особенно мне понравились его слова: «Анна считает, что все должны были погибнуть в той аварии, и ты — не исключение». Ну, блядь, простите, что живой. Внешне. Внешне — как существующий человек, только всё внутри отмерло, и мотор никак не запустится, вхолостую работает, без чувств, на инстинктах. И сам бы вздёрнулся, пытался же, ну… и не даёт что-то уйти…       Пойду, что ли, Фюреру мозг выебу, а то в лирику больно потянуло.       По ступенькам взбегаю как к себе домой, распахнув дверь, встреваю в девчонку с огромными голубыми, хоть и сырыми от слёз глазами.       — Места мало? — отодвигаю её за плечи, чуть проталкиваясь сквозь толпу. Эта шумиха раздражает. Вместо того, чтобы внять упрёкам, она прижимается ко мне и быстро шепчет на ухо, что Фюрер мой пошёл войной на студентов и без меня!       Пробежался по кабинетам, размялся, шуганул в туалете курящих малолеток, отжал пачку себе. В учительской тоже никого. Как сквозь землю провалился, зараза. Никак прячется, однозначно чувствуя пиздюли. К тому моменту, как азарт стал притухать, а беспокойство нарастать до масштабов паники, услышал приглушенные смешки в аудитории в самом конце коридора, там занятий нет, я точно знаю, расписание изучил досконально. А чем мне ещё заниматься, когда Герман отказывается забить на пары и ехать домой, а одни и те же лекции слушать по несколько раз неинтересно?..       Дверь открываю без стука, простите за хамство, и, честно сказать, сначала даже теряюсь…       — Герман, ты совсем распустился?.. — вполне резонный вопрос. Нет, ладно бы он им лекции читал, а член зачем в рот засовывать — чтоб материал лучше усвоился?       Мужчина дёрнулся плечами, но не вырвался. Тот, что его держал, побоялся руки ослабить, второй, снимающий на камеру, и того круче — ломанулся к выходу, а там я стою, весь такой «немного не в духе», сука, от слова «злой, как стадо чертей». Это по какому праву моего препода засосать решили?! Кто, блядь, разрешал?!!       А-а-аккуратно прикрываю дверь. Улыбаюсь…       — Вали отсюда, мужик, пока тоже не прилетело. — Это мне и напрямую?       Широко-о-о улыбаюсь.       Достаю из-за пазухи ствол… и неважно, что травмат, выглядит эффектно, вон рожи напротив покраснели от злости и паники.       — Телефон дай, — прошу очень вежливо, протянув свободную ладонь.       — Я отцу скажу!       — Ты всё скажешь святому отцу, там, где повыше, если не сделаешь, как прошу.       Герман в упор на меня уставился, и знаю же, что не видит, но чувствует и закипает. Сам весь раскрасневшийся, на взводе, ещё и со стояком…       — А ты чего замерла, свалила отсюда, пока не придушил!       — Ярослав!       — Не встревай! — рявкаю уже на Германа, стараясь усмирить внутри взбесившегося демона, который постепенно становится сильнее и будит во мне садистские наклонности.       Я и не ждал, что легко отделаюсь, поэтому кинувшегося ко мне упыря ловлю за миллиметры до удара и, как комбат учил, за что ему спасибо, прикладом под дых, силовым укладываю мордой в пол, заломив руку. Ногой в поясницу добавляю — чтобы наверняка. А что? Бить таких нельзя, сразу заяву накатают, таких надо перевоспитывать, желательно с фантазией, на которую не жалуюсь.       — А теперь так. — Подтащив поскуливающее и продолжающее угрожать мне тело к Герману, отпихиваю ногой девицу в сторону, продолжающую сидеть как сидела, только без члена во рту. Ставлю на колени зачинщика. Схватив за голову, оттягиваю назад, заглядывая в начинающие понимать происходящее мутные глаза. Страшно тебе, да? Вижу, страшно! А незачем моё трогать, когда я не разрешал!       — Понял, что надо делать? — Нет ничего увлекательнее, чем смотреть, как чужая гордыня начинает ломаться. — Укусишь или навредишь — убью, — уже не предупреждаю, а рисую конкретные перспективы.       — Ярослав, — медленно, как в фильме ужасов, Герман поворачивается ко мне, и сам потихоньку начинаю побаиваться, — если он меня тронет…       — Ок. — Честно — самому страшно стало, кто знает, на что хватит фантазии Германа, когда он решит мне отомстить, поэтому, переиграв расстановку фигур на поле, Фюрера тащу к себе, подтянув на нём штаны и не без удовольствия отметив, что его от недотраха всего передёрнуло, когда жёсткая брючная ткань коснулась чувствительного члена.       На место Германа ставлю второго счастливчика, и минут десять наблюдаю, как один давится вялым членом, регулярно сопровождая действия рвотными позывами, второй, бледный, как свежепобеленная стена, вот-вот откроет второму внутренний мир прямо на голову. Не забываю снимать на телефон. Всё это время Герман незрячими глазами смотрит мне в ухо, ногтями вцепившись в напульсник и до одури больно давит руку. Кажется… злится. Ну никто же не виноват, что у нас разные взгляды на воспитание.       — Всё, педики, завязывайте! Ибо хреновые вы порноактёры. — Отпихиваю ногой «сосуна», и стоит ему на меня посмотреть — его всё-таки выворачивает на пол. Зрелище отвратное, так и импотентом остаться недолго… хотя, смотрю я на недотраханного злого Германа и понимаю… не светит мне с ним импотенция.       С пацанами договариваемся остаться лучшими друзьями, ведь никто из них не хочет терять свой авторитет. Предупреждения ставлю жёстко: второй раз не будет диалога — буду бить и бить сильно, как учили, как заслуживают. В их юном нежном возрасте репутация оценивается выше гордости, поэтому соглашаются. К счастью. Не хотелось бы оставлять Герману хвосты… Кстати, про хвосты.       — Ты как? — приобняв препода за плечи, разворачиваю к себе, прижимаю к груди.       — Ты их бил?       — Нет. Воспитывал. Почти без рук. Ты мной гордишься? — разглаживаю по спине через рубашку табун мурашек, успокаивая. Помогает не особо: мужик на взводе, и неплохо бы ему прямо сейчас снять стресс.       — Они снимали, — отворачивает лицо, когда касаюсь его губ своими, не целуя, а просто грея.       — Чем? Телефоном, который у меня? К тому же я их видео удалил, а своё оставил.       — Это… пиздец, — утыкается лбом в моё плечо и дышит так, словно пробежал стометровку.       — Ты-то чего расстраиваешься? Член у тебя нормальной активности и вполне фотогеничный. А видео вообще бы не увидел, ты же не видишь.       — Ты умеешь успокаивать.       — Я просто по жизни везде ищу плюсы.       — Это не плюсы, это моя жопа!       — Да? Прости, увлёкся, — руками сминаю полупопия ещё сильнее, чуть подтаскивая его повыше к себе. — Ты знал, что находиться в таком неудовлетворённом состоянии продолжительное время вредно для здоровья?.. — пользуясь его растерянностью, запускаю руки под рубашку, оглаживая поясницу, и вкладываю пальцы рук за ремень брюк.       — Ярослав, — начинает слишком серьёзно, и чувствую, всю прелюдию мне испортит, поэтому, пока его не понесло, притеревшись коленом между ног, отвожу назад и, заткнув поцелуем, осторожно опускаю на парту… Герман       Отпихиваю от себя руки, пытаюсь отстраниться подальше, и вот сейчас реально пофиг, что он почувствует или подумает.       Злюсь.       Сатанею.       Что это за поведение?! Что за беспредел он творит?       Или это так забавно — наблюдать со стороны, как прыщавые молодые подонки накладывают лапы на зассавшего инвалида?! Блядь! И всё облегчение внутрь, чтобы не вырвалось надсадным жалким стоном. Мерзко. Как же мерзко. От своего бездействия. От предательски обступившей темноты. Вот Яру было бы похуй на слепоту — он бы так у стенки не замер, позволяя себя унижать! Разметал бы их по всей аудитории. И напоролся бы на нож с ухмылкой на губах. А я вот… хочу жить, поэтому тупо растерялся от такой наглости и вседозволенности. Взрослый, физически неслабый человек почти метр восемьдесят! И Он меня таким размазанным увидел.       Руки Яра всё настойчивее, но с моим телом творится что-то обратно пропорциональное возбуждению. Не хочу сейчас никаких прикосновений! Ничьих… даже его… Усиленно подташнивает, а Соколов целует прямо в кривящиеся губы — неужели думает, что сейчас меня реально волнует недотрах… Похоже, доходит, только когда ощущает спадающую в штанах эрекцию. Начинает смягчать свой напор и уже ласкает губами, едва касаясь, еле слышно выдыхая мне в рот, словно призывая тоже выдохнуть. Скользит ладонью по голой спине под рубашкой, каждый раз замирая на пояснице, и не делает ещё одного движения. Мягко покусывает шею, добираясь до уха… шепчет что-то, или это только ощущение членораздельного звука, а на деле — просто дыхание.       Сколько времени я сижу на парте, не понимая, что вцепился в Яра, как утопающий, позволяю ему трогать себя, загораясь в тех местах, где касаются руки.       Выдыхаю… Со всхлипом… И врезаюсь в его рот, начиная отбирать всю власть себе… Сначала Соколов забавно замирает, а потом рассасывает мой язык словно конфету, пристукнув зубами о зубы. К моему члену притирается его стояк, и нет никаких сомнений, что этому безбашенному герою ничего не стоит заняться со мной непотребством прямо здесь и сейчас. Пытаюсь призвать к голосу разума, но как это сделать, если разум уже летит к ебеням на седьмые небеса… а сам голос уже вовсю… бесконтрольно стонет его имя.       Сотри с меня их слюни и грязные намерения… Пожалуйста. Раз уж так бесцеремонно и ярко ворвался в жизнь ослепшего — настрой на свою волну, или нас накроет моей.       — Яр… так нельзя…       — А так?       — Бля… ммм… — прикусываю тыльную часть ладони.       — Блям? Такого «нельзя» не знаю! Фюрер… — Замираю, безотчётно облизывая губы. — Посмотри на меня! — Я пытаюсь это сделать, даже не моргаю, пока глаза не начинают воспаляться без увлажнения. — Считай, что я наложил запрет на твою задницу и все, что к ней прилагается, понял?       — Это как? — привстаю с парты на локтях, слепо моргая в темноте.       — Это когда без моего разрешения штаны не снимаешь.       — Ты сейчас мне мою мать напоминаешь.       — Я тебя прошу, — стаскивает со стола и тащит на себя, — не вспоминай её, а? А то… — Дальше мы оба слышим в коридоре «Ге-е-е-ерман, сыно-о-о-ок…» — Ярослава передёргивает, и он совершенно по-звериному фыркает, а я начинаю по-свински ржать, заваливаясь обратно. Так она нас и находит… Ярослав       — Да не насиловал я вашего сына! — задолбался орать, уже который раз вильнув по дороге. — Этот сам кого хочешь изнасилует! — Фюрер, гад, ухмыляется, уткнувшись в окно.       — Он не такой! Он — беззащитный!       — Какой, на хуй, беззащитный?! Вы его видели? Здоровый мужик. Только ходит медленно.       — Герман болен!       — Здоров, сука, как бык! Вы сами из него инвалида делаете!       — Хватит вам уже.       — Герман, он плохо на тебя влияет.       — Я в принципе с людьми не люблю контактировать, — расправляю капюшон на голове, ребром ладони растирая лицо. Шрамы опять горят.       — Так уходите. Оставьте его в покое.       — Сейчас! Уже на старте. Чтобы вы ему весь мозг выгрызли.       — Как вы смеете!       — Хоть как смею! Я — универсальный. — Тут Герман, гад, заржал и ещё плотнее прижался к стеклу. С психу, что эта зараза белобрысая ещё и издевается, врубил колонки на полную, чтобы мама послушала мою любимую музыку. По тому, как у неё волосы дыбом встали, вижу — ей не нравится. Фюреру тоже не понравится, когда я его злостно выебу за проказы. Сейчас, только мать его выпровожу, и все, русские отыграются за всё!       Сидим. Я, Герман, Арчи у меня на руках. Ну как сидим, мы стоим в углу, а Герман развалился на диване. Это мне показали моё место. Я же прислуга. Причём без участия моего начальства. Ну не жаловаться же ему, в самом деле? Мать его моет полы. Мы с Арчи уже почти договорились завести дома крысу или кота какого, чтобы её выпроводить. Герман лежит дёрганный и не в духе, мою энергетику считывает и сам постепенно звереет. Особенно после «сынок, я хотела тебя познакомить с такой хорошей девушкой… женщиной. Она умная, порядочная…»       — Фюрер, встал и за мной.       — С вещами? — спрашивает сквозь зубы, а сам подрывается на раз, кажется, от этого диалога он готов уйти даже босиком по битым стеклам.       — Да, трусы захвати. Мыть тебя буду.       — Я сама!       — Нет!       — НЕТ!!! — кто из нас первый протестующе заорал — промолчу.       — Гав!       — Только недолго, — уже обречённо и смирясь. — Сынок, скоро кушать.