Живые и мертвые

Ветер мало-помалу начал стихать, поземка редела, распадалась на струйки, становясь почти прозрачной, и струйки эти с неумолчным шорохом текли по сугробам, обвивались вокруг редких кривых деревьев, вокруг движущихся среди них огромных, неуклюжих темных фигур. Мертвые шли молча, с тупой, медлительной неотвратимостью. В просветах частокола зазвякало железо: отряд "С" заряжал ружья - старые, фитильные. Похоже, на новые смертникам не расщедрились. А между ними и бредущей к ним смертью стояли, по колено утонув в снегу, два человека - мертвый и живой. Черные латы. Светлые латы. Два плаща - синий и грязно-серый. Щит, меч, тяжеленная глефа на куцем древке... Смерть и жизнь между смертью и жизнью. Вдаль, на маячивших там здоровенных тварей, эти двое даже не смотрели. Они смотрели на забитые снегом кусты у самой кромки леса, напряженно смотрели, будто ждали чего-то от этих кустов - и наконец дождались. - Сдай назад! - хрипло выплюнул Рик. Мерзлые ветви расступились и смялись, выпустив на открытое место дюжину гулей. За частоколом шарахнул ружейный залп, остро и едко запахло гарью дымного пороха, четверку тварей опрокинуло в снег, но это заставило их только чуть приотстать от остальных. Брайт отступил на три шага в сторону и назад, мертвый успел столько же пройти вперед, в одной руке наотлет отводя оружие - и серая бормочущая орава налетела на него, будто стая псов. Воздух взвыл от кругового удара, снег взметнулся вслед летящему лезвию, двоих гулей раскроило пополам прямо в прыжке, на лету, и еще одному разнесло череп булавой-противовесом на конце древка. А через миг полдюжины тварей уже висело на рыцаре. Черная фигура с глефой превратилась в шевелящийся, бормочущий ком, в котором что-то трещало, рвалось, омерзительно скреблось когтями по железу... До Брайта добрались только три гуля - иссохших, похожих на мумии полуголых твари с головами, наглухо зашитыми в мешки. Прыжок первого он принял на щит, отдернул лицо от когтистой лапы, разминувшись с ороговевшими пальцами едва ли на дюйм; косо отмахнулся мечом, разрубив следующему голову-мешок. Третий прыгнул ему на правую руку, на локоть, как обученная собака. Рыцарь отшатнулся, заодно снова отдернув голову от лапы вурдалака, повисшего на щите. Весила тварь, несмотря на мертвецкую худобу и явное отсутствие внутренностей, немало - как раз где-то с человека. И держать ее на одной руке, одновременно следя за ее лапами и защищаясь от ее приятеля... Да и некогда защищаться-то, самому бить надо. Здоровяки - вон, уже на подходе. Когда из лесу чуть поодаль, поближе к вырастающему из снега каменному гребню, у которого приютился лагерь, выкатился еще десяток тварей, Рик сдавленно выругался. Но у Брайта не было времени на него смотреть. Швырнуть щит себе под ноги, наступить, вдавить в снег до самой земли, во что бы то ни стало удержать им цепкую, неподатливую, упруго бьющуюся тварь. Принять наконец на меч прыжок второй твари. Обернуться, разрубить голову той, что уже высвободила руки и когтями вцепилась в сапог. Вбросить руку в ремни щита, глянуть, как там Рик, обернуться, принимая на щит новый прыжок... и еще, и... Справа опять грохнул залп. Слева прокаркал что-то невнятно-нецензурное рыцарь смерти, расшвыривая и кромсая оставшихся противников. Ударить, выдернуть завязший на мгновение меч, заслонить лицо, одновременно развернуться, отсекая когтистую лапу... На щит упал еще один гуль, в придачу к тому, что и так уже висел там; четверть мертвеца - голова с шеей и половиной грудной клетки - вцепилась в ногу уцелевшей рукой, и Брайт не устоял. Упал, покатился кубарем, подминая латами бормочущих тварей. Высвободить руку из ремней щита удалось чудом - иначе быть бы ей сломанной. Этой рукой рыцарь ухватил подвернувшегося гуля за глотку и от души врезал кулаком по зашитой в мешок голове. Протянувшуюся к лицу пятерню перехватил, рывком сломал, прорвав кромками костей серую истлевшую кожу. Еще кого-то полоснул ножом, выхваченным из-за края наруча - вслепую, задыхаясь, толком ничего уже не видя. В доспехи вцепились немедля, еще раньше, чем он успел упасть, кольчугу под нагрудником вдавило в тело ремнями, руки дергало, тащило в стороны, выворачивая суставы, за ноги тоже схватило что-то, потянуло, впилось в икры рядом с краями лат... где-то знакомо застонал воздух, расступаясь под сизым рунным лезвием, удар вскользь чиркнул по доспехам, скрежетом въедаясь в уши... И после этого то, что рвало рыцаря на части, хрустнуло, будто пустая скорлупка под каблуком, захлебнулось бормотанием и обессилело, перестало дергать, тянуть, скрестись. Кулаком раскрошив последнему мертвецу безглазую голову-мешок, Брайт отшвырнул его и вскочил. - Ночевать кончай, - прохрипел, ухмыляясь, Рик. - Улегся, чтоб тебя... Щит, втоптанный в снег, он поддел концом клинка и отправил поближе к другу, и рыцарь подхватил его почти одновременно с мечом. - Угу, - Брайт прищурился туда же, куда смотрел мертвый - на здоровенных, распухших, скособоченных тварей ростом в полтора человека, медленно и тупо прущих на них от опушки. - Давай, этих разводим в стороны. Двое как раз вперед вылезли. Или за полторы-две минуты мы их уложим, или нам крышка. В одно из кошмарных созданий ударил ружейный залп, из раздутой туши полетели ошметки, но оно даже не пошатнулось, просто не заметив этого. А рыцари уже рванули бегом, увязая в рыхлом снегу - каждый к своему противнику. Наперерез. Чудовище зарычало, замахиваясь тяжелой лапой. Рик пер прямо на него, будто надеялся испугать - не сбавляя шагу, не собираясь уворачиваться, на бегу заводя свою глефу-переросток во встречный замах. Так никогда не сделал бы ни один живой человек, но рыцарь не был живым. Он принял удар твари на свой удар, встречный. Отрубленная лапа ударила его в плечо, развернув на полкруга, и отлетела в снег; Рик крутанулся спятившей юлой, отдернул себя от пинка голема, пришедшегося как раз туда, где он только что стоял - и рунное лезвие, тяжко гудящее в полете, снова с треском врубилось в плоть. Перерубить ногу великана не получилось даже у рыцаря смерти. Высвободить увязшее оружие он тоже не успел. Мог успеть отскочить, уйти, увернуться - для этого нужно было лишь выпустить из рук древко глефы, и любой нормальный человек сделал бы это, не замешкавшись ни на миг. Но мертвый почему-то этого не сделал. Чудовищной силы удар вбил, втоптал его в снег, скрывая из виду за вихрем взметнувшейся белой пыли. Голем шагнул ему вслед, перенес вес тела на подрубленную ногу - и... нога с отвратительным хрустом переломилась, не выдержав тяжести. Снова взметнулся мелкий колючий снег. Мелькнул в нем, на мгновение выблеснул свечением рун метровый клинок, тяжко ворочающаяся туша захлебнулась бормотанием, на исходе превратившимся в хрип, и мало-помалу начала затихать. Рик оттолкнул концом древка отрубленную голову, отсек чудовищу оставшуюся руку, а потом побежал туда, где медленно шли к Брайту еще три таких же твари. А Брайт уже ждал их. Он ждал спокойно, с угрюмой неподвижностью статуи, почти по колено уйдя ногами в изрытый, истоптанный, испятнанный кровью снег. Рядом с ним - тоже без малейшего движения - чернели останки голема. Рик не видел, как Брайт принимал его удары на щит. Рик не видел холодного злого золота, одевшего в бою руку рыцаря и его меч - от локтя до кончика клинка. Он видел только неподвижные уродливые останки с отрубленными ногами, а еще огромные раны, до черного гнилого нутра раскрывающие мертвую плоть. Брайт был ранен. Похоже, еще вурдалаками - кровь ползла по его ноге из-под наколенника, из-под наплеча ползла, пропитывала рукав, перчатку, каплями падала в снег с рукояти меча, влажно темнела в стыках доспеха. Но рыцарь не замечал. Ему было не до того. Он не умел верить так беззаветно, как верила жрица. Зато умел стоять насмерть. Его вера была хмурой и неподъемной, как изрубленный щит, который он держал на руке. Он не умел верить, не сомневаясь, что вера всесильна и жизнь непобедима. Он верил только в то, что прямо сейчас должен стоять между Плетью и лагерем, верил в то, что Плеть не пройдет - и Плеть не прошла. Из-за частокола один за одним били ружейные залпы, пули дырявили морду самого дальнего из големов, вырывали ошметки из плеч и шеи: солдаты явно метили в голову. И правильно, кстати, делали. - Свалить одного сможешь? Как Койрата? - следя взглядом за ближайшим големом, сказал рыцарь. Рик кивнул. Смерил взглядом расстояние до ближайшей твари: шагов двадцать, далековато еще... Пятнадцать, десять... Брайт ждал, подняв щит и опустив меч, и Рик тоже ждал, и ждала Каэтана, ухватившись руками за тонкие кривые бревна частокола. А потом хватка Плети взяла одно из чудовищ за глотку и рванула, ничком опрокинув на рыцаря, на взмах его глефы. От меча Брайта отделился, размазался в воздухе узкий солнечный сполох, буквально испепеливший мертвую плоть голема - поперек спины, до черных зловонных внутренностей, состоящих не понять из чего. Удар мертвого рыцаря рассек пополам голову твари, но она еще ворочалась, загребала снег, пытаясь не то подняться, не то вслепую нашарить добычу - до тех пор, пока меч живого не заставил ее замереть навсегда. Несколько мгновений спустя очередной залп разнес дальнему голему остатки головы, и он нелепо затоптался, закружился на месте. Вскоре все было кончено. Брайт забросил щит за спину и принялся оттирать снегом меч. Рик свалил обезглавленного голема, чтобы отрубить ему руки. Солдаты хлопали друг друга по плечам, уже решая, кто будет к вечеру кашеварить... А Каэтана вышла из-за частокола и пошла туда, где снег был истоптан и изрыт, где темнели тела мертвецов, где цвели в белом редкие, яркие пятна крови. - Ты куда? - окликнул ее Брайт. - Никуда, Лекс. Я тут буду... мне людей жалко. - Которых? Он сперва подумал о штрафниках за частоколом - но нет, Каэтана имела в виду совсем не этих людей. Она брела по смертному полю растерянно и жалко, путалась в снегу, склонялась, трогала пальцами зашитые в мешки головы гулей, изрубленных так, что они окончательно перестали походить на бывших людей. Брайт наблюдал молча, не зная, что ей сказать. И Рик тоже наблюдал молча - как за священнодействием. А Каэтана, побродив, наконец опустилась на колени, запрокинула голову и запела. Шершавый, плохо поставленный голос жрицы был неустойчив и тих, открытое пространство съедало его, почти полностью растворяя в себе, но отчего-то каждому было слышно, как она поет. Каждое слово, каждое зыбкое, струнное колебание ее голоса. Церковный гимн, который она пела, был знаком каждому. С детства. Да и пели его зачастую люди, одаренные голосом куда богаче, чем эта рыжая. Но жрица пела, как поют колыбельную, закрыв глаза, запрокинув лицо к холодному северному солнцу, пела и плакала, не замечая, как смерзаются ресницы, молитвой о жизни отпевая множество давних, безвестных смертей. - Стой, Лекс! Этого не бьем. Скелет в старых, избитых, но на удивление аккуратно починенных латах преграждал вход в центральный зал зиккурата. Был он скелетом безо всяких натяжек: ни следа плоти - только доспехи, прикрученные шурупами прямо к пожелтевшим костям. Пустые глазницы таращились на Рика, но что этот взгляд означал, понять, по понятным причинам, не получалось. Атаковать скелет вроде не собирался, однако увесистый лаброс, который держал в руках, тоже не опускал - просто стоял и таращился, загораживая дорогу. - Охренел, что ли, Лурид? Друзей с врагами путаешь? Скелет отрицательно помотал головой. - Ну так пусти, значит. Где рыцарь-командор? Скелет опустил наконец лаброс, указал себе за плечо и посторонился. Рик, проходя мимо, дружески похлопал его по плечу - вернее, по наплечу. Брайт просто прошел. А жрица чуть задержалась, чтобы спросить: - Тебя зовут Лурид? Мертвый кивнул. - А меня - Каэтана. В ответ скелет кивнул раза три или четыре подряд, и повернул голову, чтобы посмотреть вслед рыцарям. - Рыцарь Шегн с группой поддержки по вашему горну прибыл, командор, - услышала Каэтана хриплое, насмешливое. И кто-то устало и хмуро, с точно таким же хрипом, ответил голосу Рика: - Все шутишь, Шутник. А на шутки времени нет, как видишь. - Не то слово, что вижу, - ухмыльнулся Рик. Каэтана, войдя, тоже увидела. Встрепанный, седой, в черно-сизых латах, похожих на латы Рика, рыцарь-командор Тассариан держал в хватке Плети... лича. Полускелет, полупризрак, весь опутанный неподвижными сизыми молниями, мертвый маг лежал на полу грудой скомканных одежд, каких-то цепей, магических побрякушек, осколков светящегося льда. Злые холодные огни колебались в пустых глазницах: пленный был в уме и сознании, он видел вошедших, может быть, и боялся их, но ничего не мог поделать с хваткой рыцаря смерти. А рыцарь смерти стоял в паре шагов от него, стоял между двумя вонзенными в каменный пол мечами, опустив пустые руки с напряженно скрючившимися пальцами - и держал. И руны горели на обоих клинках, дышали холодным тонким туманом, язычками вьющимся вокруг неподвижной фигуры. - Ладно, без шуток. На кой он тебе, командор? - Ответы. На кое-какие вопросы. - Готов выполнять. В ответ рыцарь-командор едва слышно хмыкнул и промолчал. - Филактерия? Кивок. - Где искать? Брайт слушал их - и думал о том, что они все-таки похожи на Плеть, эти двое. Похожи больше, чем думают. Нет, не доспехами, не мертвыми лицами, не рунным проклятием, одинаково стынущим на одинаково серых клинках. Поправ смертью смерть, они оба не перестали быть мертвы. Порвав с Плетью связь - не порвали связи друг с другом. И точно так же не нуждались в словах, как не нуждалась в них Плеть. Не потому, что не могли иначе. Потому, что просто разучились. - Начни с озерца. К северо-востоку. - Если там не найдем, вернуться? - Нет. Подумать, Шутник. Подумать. И не тянуть время. - Понял. Выполняем. - А почему Рик - Шутник? - спросила у Тассариана жрица, когда оба рыцаря уже вышли из зала прочь. Она опять замешкалась - смотрела в лишенное плоти лицо лича, будто в лицо человека. Так, словно пыталась прочесть на желтоватых костях какое-то выражение. Колючие огни, заточенные в глазницах чудовища, колебались, плавали, едва заметно мерцали, отзываясь на настойчивый взгляд. - Над его шутками смеется только он, - совершенно серьезно ответил мертвый командор. - Зато смеется последним. И ничего больше не добавил, оставив жрицу понимать это, как ей угодно. А Брайта и Рика она застала за спором. Стоя у выхода из зиккурата, в узком, ощетинившимся каменными обломками проеме, рыцари препирались: кому идти за филактерией, кому оставаться, и оставаться ли, и куда девать Каэтану. - В озере эта дрянь, гадский свет, - втолковывал мертвый. - Подо льдом темно, как в башке вурдалака - как ты там ее искать будешь? И сохнуть где будешь потом? Лихорадку схватить не терпится? - Хорошо, я останусь здесь. А ты отведи Каэтану в лагерь и иди ищи филактерию. - Сам веди. Командор сказал быстрей шевелиться, а не по тундре бегать туда-сюда, чтоб твою маму... - Так, значит, и мне некогда бегать. Пусть сама идет? - Спятил? Чтоб на Плеть по дороге наткнулась? - Хорошо, - опять терпеливо, с нехорошей такой готовностью согласился живой. - И что ты предлагаешь? - Подумать предлагаю. - Я думаю. Тебе не нравится. - Хреново ты думаешь. И хрень придумываешь. Давай, шевели мозгами - ты паладин, у тебя башка светлая. - А она большая? - спросила, подойдя, Каэтана. - Что большое? Если ты про дырку, в которой мы сейчас... - Филактерия, Рик. Что это вообще такое? - Якорь это. Часть плоти с частью души. Не уничтожив филактерию, не уничтожишь лича. Они разные бывают. Шкатулки, бутылки, похоронные урны, сундуки... да хоть в каменный шкаф ее засовывай, какая разница. - А охрану к ней лич мог приставить? Рик задумался на мгновение. Похоже, до сих пор он об этом как-то не подумал. - Слушай, и ведь правда же. Не бывает, чтобы филактерия не охранялась. Там призраки, скорей всего. Они внимания не привлекают... а воздух рубить - это не по моей части. Я в магических делах слегка недограмотный. Командора бы сюда вместо меня! - Не надо нам никого вместо тебя. Просто пойдем все вместе, и все. Ты найдешь в воде то, что нам нужно, а с охраной уж как-нибудь разберемся. - Вот и я о чем, - наконец по-настоящему, без упрямого выжидающего терпения, согласился Брайт. - Хотя в магии я не то что недограмотный - я вообще в ней ничего не понимаю. - А как справляться собрался? - Разберемся. Придем, увидим - и разберемся. Успокойся, Рик. Это сказал не Брайт. Это сказала Каэтана. И по безмятежной уверенности ее голоса стало ясно: она понятия не имеет, что они будут делать. Зато она верит. Верит так, что спорить с ней бесполезно. Корявый, редкий, до звона вымерзший лес был прозрачен и пуст. Ветер к сумеркам окончательно стих, снег от холода уже не скрипел, а негромко взвизгивал под ногами. Рик отдал Каэтане плащ. - Скоро Плеть на штурм пойдет. Как думаешь, отобьются без нас? - подал голос Брайт. Мертвый только пожал плечами - мол, командор лучше нашего знает, о чем в первую очередь позаботиться. Каэтана промолчала, глядя под ноги - в следы Рика, по которым шла. Вечер доверху наполнил эти следы синими, стылыми тенями. Стемнеет скоро... - Озеро, Лекс. - Вижу, не слепой. - А чего оно замерзло-то? - Не знаю. Может, от магии. Если лич и вправду там филактерию утопил. Давайте быстрей. На льду снега было меньше. Мертвый, торопясь, снимал латы, бросал их под ноги - одежду жалел. От нее после того купания у "Рассекателя туч" и так мало что осталось. Вот ветерок забрался в лохмотья куртки, расшевелил их, раздул, растрепал из-под них изорванную рубашку... Каэтана знала, что Рику не холодно, но от его вида - от зрелища раздетого по пояс человека, спокойно стоящего босиком на льду - ей все равно стало не по себе. Его хотелось укрыть плащом и посадить у костра, налить полную кружку горячего отвара... Но костра не было, и никакого отвара тоже не было, и Рик, стянув через голову остатки рубашки, посмотрел на нее. Будто на мысль откликнулся. Слева - на груди, рядом с сердцем, - у него чернела железом заплата, прибитая кузнечными скрепами к телу, прямо к костям. Небрежно обрубленные края сминали и стягивали хрупкую белесую кожу. Под этой кожей было отчетливо видно мышцы - сухие, угловатые, вкривь и вкось оплетающие тело, на котором жгучая ласка мороза не оставляла красных следов. Тонкие белые шрамы - старые, еще прижизненные. Черные вены на руках и шее. Черные кружочки сосков на груди - такие же черные, как губы и ногти. С трупами так всегда бывает. Заплатка эта железная, кузнечные скобы, вбитые, будто в дерево, в мертвую бескровную плоть... Каэтана, военный целитель, перевидала в Лордероне и здесь немало трупов, - и изувеченных, и истлевших, и всяких - но это тело, это мертвое подобие жизни было не страшным, а каким-то неправильным. Настолько неправильным, что ей поневоле хотелось отвернуться. Она не отвернулась. Заставила себя не сделать этого. Правда, Рик все равно что-то заметил на ее лице. - Это... ладно. Я пошел, - сказал он. - Не зевайте тут. Отвернулся, отступил на пару шагов и с размаху рубанул концом глефы лед. Брызнули во все стороны осколки. Брайт молча подошел, встал рядом, вынимая из ножен меч. Несколько ударов - и вода тоже брызнула, зазвенела, зашуршала льдинками, угодившими в черную, густо парящую прорубь. Прорубь ширилась. В конце концов вместо очередного удара Рик шагнул в нее, канул в дымную воду и исчез. Плеснуло. Водой слизнуло снег с ощерившихся обломками краев. Двоим живым оставалось ждать. Четверть часа. Еще четверть часа... Рыцарь ждал настороженно и угрюмо, держа меч и щит наготове, не упуская ни звука, ни малейшего шевеления в снежном, медленно густеющем сумраке. А Каэтана поплотнее закуталась в тяжелый плащ мертвого и села на снег. Рядом с грудой доспехов - будто сторожить их собиралась. Взяла перчатку. Тяжелую, латную. Брайт смотрел, как девушка вертит ее в руках, вслепую ощупывает, задумчиво вглядываясь в неподвижную воду проруби: грубая, серая, вытертая кожа, потрепанный волчий мех подбоя, на пальцах и ладони - старое, давно заскорузшее пятно; ремни в каких-то темных потеках, на ремнях возле пряжек следы починки... тяжелые холодные пластины толщиной с мужскую ладонь - щербатые по краям, изрубленные, исцарапанные... Есть вещи не для живых. Одна эта перчатка - два куска металла - весила столько, сколько вся одежда жрицы вместе с полушубком и сапогами. А о том, на сколько потянет кираса или массивные наплечи, похожие на изуродованные черепа, вообще лучше было не думать. Ни один нормальный человек не станет таскать такую тяжесть, в бою вреда от нее больше, чем пользы. Но мертвые не устают. Зато они должны беречь свое тело - так, как живые берегут одежду. Потому что раны у мертвых заживают не все и не всегда. Брайт сам видел, как буквально на глазах закрывались, исчезали порезы на мертвой пепельной коже рыцаря смерти. Но поверх той раны, из которой Каэтана однажды вытащила сломанный копейный наконечник, отчего-то стояла теперь железная заплата, и кузнечные скрепы соединяли с ней перебитые ребра, неспособные срастись... Пальцы, гладящие стылый металл, быстро онемели и перестали слушаться. И тогда Каэтана, по-прежнему глядя в прорубь, спрятала перчатку за пазухой, под полушубком. - Застудишься, - сказал ей Брайт. Но жрица только отрицательно качнула головой и ничего не ответила. Она знала: мертвые не чувствуют холода - но тепло они чувствуют. Она верила в это. А черная вода в проруби по-прежнему была неподвижна, и пар над ней мало-помалу иссякал. Иногда Брайт шевелил ее кончиком меча, разбивая схватившийся ледок. Тундра молчала. И жрице стало слишком тоскливо ждать в этом мертвом, беспредельном молчании, чувствовать, как холод мало-помалу забирается под плащ и полушубок - и тогда она запела. Тихо-тихо, будто у костра на привале. Только не песню. Молитву. Одну из многих, с детства затверженных в обучении. Брайт знал, что она училась плохо. Не слушала наставников, отвлекалась, в облаках витала, думала о чем ни попадя. Петь вот толком не выучилась, да и голосом была от природы обделена. Но молитва, похожая на детскую песню, все-таки звучала - плыла, дрожала, позванивала над пустынной тундрой, над заснеженным льдом, над чернильным пятном воды... Сироты из штормградского приюта пели что-то на похожий мотив. Брайт помнил - только не помнил, что именно. Вряд ли молитву. И, пытаясь припомнить, он пропустил момент, когда обещанные Риком хранители без звука встали из-подо льда. Каэтана давно закрыла глаза, и поэтому не видела их. А когда рыцарь окликнул ее - увидела, но петь все равно не перестала. Она пела, обнимая под плащом и полушубком перчатку, едва заметно покачиваясь, как в трансе, глядя на узкие, смутные фигуры, клочки тумана, плывущие к ней в неподвижном холодном воздухе. Брайт заступил двоим дорогу, поднимая щит. Взмах меча пропал без толку. Вообще незамеченным, казалось, остался. Только пальцы рыцаря обожгло сквозь перчатку смертельным холодом - и меч упал, зазвенел, покатившись по льду. Брайт отшвырнул щит и подхватил оружие левой рукой. Только поздно было. Призраки плыли к поющей девушке, набирая разгон, все быстрее притягиваясь к меховому комку на снегу, будто ночные бабочки к свету фонаря... Черная вода всколыхнулась в проруби. С плеском выплюнула из себя нечто округлое, вроде кувшина в локоть высотой. Кувшин упал набок и покатился по льду. Следом над поверхностью показалась прилизанная голова Рика. И в тот миг, когда мертвый увидел шестерых безмолвных стражей, вплотную окруживших Каэтану, когда Брайт на бегу швырнул себя через прорубь туда, где спятившая рыжая все еще пела и качалась, обнимая под плащом Рика его перчатку - как раз в этот миг Свет ее пения наконец-то сделался зрим. Белесые фигуры засветились изнутри, еще больше вытянулись, теряя прежние очертания, наполнились тонким прозрачным золотом, задрожали, затрепетали, как огоньки свечей... и растаяли раньше, чем Брайт сделал шаг за краем проруби, раньше, чем Рик рывком вышвырнул себя из нее на лед. Стражи филактерии исчезли. Просто взяли и исчезли. Бесследно. И Каэтана глупо моргала, наконец-то прекратив петь. А за спиной у живого, стоящего над ней, тяжело, надсадно перевел дух мертвый. - Душу тянет, - пожаловался он как-то особенно мрачно, так устало, будто не стеклянный кувшин на поверхность со дна тащил, а камень размером с себя. - Я чуть там не остался, гадский свет... И только теперь до Брайта наконец-то дошло. Заупокойная служба. Заупокойная служба, случайный отрывок откуда-то из ее середины, спетый слабым нетвердым голосом на мотив сиротской песенки. Этими словами молятся жрецы над теми, кто умирает долго и тяжело. Мрак преследует душу сию, втоптал в землю жизнь сию, принудил быть во тьме, как давно умерших,- и уныл дух сей, онемел в страданиях, и ослепло в безмолвии сердце сие... В ясновидящей мудрости безумного, бессознательного предчувствия Каэтана отпела призраков-стражей, о которых еще не знала, отпела молитвой, помогающей умереть без страданий. И они умерли. Без страданий. Они освободились и ушли. А рыцарь смерти, чью перчатку она обнимала под полушубком, не помня себя - он ведь тоже был мертв. Он победил, попрал в себе смерть, но попрал ее смертью, не жизнью. И он тоже был стражем. Только теперь уже добровольным. И весь обратный путь к зиккурату Брайт слышал, как тихо и монотонно, без слов, бредущий с погребальной урной на плече Рик без конца хрипит себе под нос одну и ту же фразу Каэтаниной молитвы: "да будет свободна от боли сия душа, да будет свободна..."