этонемне

Вода успокаивала. Успокаивала и сама ровная водная поверхность, искажённая только им самим, и монотонность движений — вперёд, вперёд, вперёд, равномерное сокращение мышц, выверенное дыхание, доведённые до автоматизма жесты. Тут не надо было думать, просчитывая удары и подходы, внимание не рассеивалось ни на что больше, как при беге на улице. Перед глазами была лишь вода и разметка на дне бассейна. Не считая дорожек и не отмеряя время — просто грести, ощущая, как расслабляется тело и уходит грязь из сознания, смываясь водой. В огромном помещении было темно, сквозь собранные из многослойного стекла и стальной сетки перемычек потолок и стены давила московская ночь. Вечером в бассейне включали только жёлтую подсветку воды с одной стороны бассейна и две-три лампы в районе выходов к душам и раздевалкам, этого более чем хватало. Взволнованная поверхность воды посылала во все стороны мимолётные сполохи с белыми прожилками, подвижные и живые, из-за чего весь зал казался одним большим наполненным водой бассейном, по дну и стенкам которого пляшут отблески от солнца. Проплыть, нырнуть, оттолкнуться от бортика, поплыть обратно. Снова и снова. Когда он пришёл, в бассейне действительного никого не оказалось, а сонный охранник на проходной уныло кивнул ему, когда Сергей прошёл через турникет по своей магнитной карте участника. Он знал, что на экране у охранника сейчас высветилось «Андрей Никифоров» и его не самая дружелюбная фотография. Заказывая абонемент, на деньги он не скупился, поэтому при оформлении ему задавали крайне мало вопросов. Вдох-выдох. Нырнуть, толкнуться ногами от бортика, обратным рывком уйти под воду, вниз. Коснуться руками дна, оттолкнуться, насладиться секундным ощущением поднятия на поверхность, всплыть и продолжить равномерное движение. Вперёд. Вперёд. Вперёд. Мысли Костенко наконец пришли в порядок и разложились в сознании по полочкам. Все проблемные моменты благополучно нашли свои решения, впечатлённые такой медитативной атмосферой, Сергей мысленно прикинул план действий и расписал дела по пунктам на ближайшее обозримое будущее. Агрессия и немотивированная жестокость ушли из тела и мышц, сознание стало ясным и свежим. Остался только один проблемный момент, который он всё время оставлял на потом, и который теперь, на фоне общего порядка, выделялся возмутительным деструктивным элементом. Деструктивным элементом с серо-зелёными глазами. Добравшись до бортика, Костенко поднырнул под себя, изо всех сил оттолкнулся ногами и ушёл глубоко под воду. Он знал, что лучшая стратегия подхода к любым делам была и оставалась «Быть честным с самим собой». Ты можешь врать и притворяться перед кем угодно другим, в зависимости от целей и средств к их достижению, но врать и притворяться перед самим собой не было никакого смысла. Вроде бы простая идея. Вроде бы даже ему получалось всю жизнь ей следовать. Почему ему так не хотелось следовать ей сейчас, почему не хотелось думать о Паше, разбирать Пашу, анализировать Пашу и делать соответствующие выводы, Сергей не знал. Всплыть, на ходу набрать полные лёгкие воздуха, оттолкнуться, уйти на дно и плыть, плыть вперед, вытянув руки, над самой разметкой, не поднимаясь на поверхность. Да знал он всё, конечно. Какая-то часть прежнего Сергея ещё не потеряла объективности и прекрасно видела все изъяны его поведения. Эта была именно та часть Сергея, которая пыталась убедить его у той подворотни, что ему не надо вмешиваться в жизнь парня. За последний месяц Костенко сделал достаточно, чтобы заглушить её голос в себе. Как всегда, у него была продуманная мотивация. Парень не должен был умереть. Парень должен добраться до Чернобыля. Парня надо научить самозащите, это всё в его же интересах. «Хрен-то там», — заявляла приглушённая, но всё еще авторитетная прежняя часть Сергея. Хрен-то там это в твоих интересах, подгоняй сколько угодно рациональное объяснение, давай будем честны с собой. Тебе нравится этот пацан. Прислушавшись наконец к горящим от нехватки кислорода лёгким, оттолкнуться и всплыть посреди бассейна, хватая губами воздух. Перевернуться на спину и расслабиться большой звездой, не обращая внимания на лёгкое головокружение. Сколько он проплыл под водой? Два? Два с половиной? Первый раз озвученная столь конкретно и громко в отсутствии других отвлекающих факторов мысль о том, что Паша ему нравится, показалась особенно неловкой и неуместной. Взявшая верх рациональная часть Сергея пришпорила коней и безжалостно сдёрнула все иллюзии «ты просто слишком долго следил за ним и привязался» и «ты должен быть расположенным к нему, если не хочешь пристрелить его раньше времени за то, что он со своими дружками сделал с твоей жизнью». И то, и другое было в какой-то степени правдой, но ни в коей мере не объясняло, почему он пропускает удары на тренировках. Паша со своей белой чистой кожей, со своими длинными ногами и узкой талией, со своей пластикой потенциального гимнаста или акробата. Стройный, светлый. Такой упёртый — и такой послушный. Такой чистый и незапятнанный, что Сергей не мог не думать о том, каким чёрным должен казаться он сам, с его прошлым, с его обидами и застарелыми ранами, с выжженной на подкорке памятью об этапе и зоне. Это не вызывало у него каких-то сентиментальных размышлений и горьких мыслей вроде «беги от меня, мальчик», скорее Сергей пытался понять, как удержаться на нужном для дела расстоянии теперь, когда в дело включилась банальная физиология. Паша смотрел на него каким-то упоительно-внимательным взглядом. Взглядом, которым не стоит смотреть на того, кто был в аду и продал свою душу в обмен на свободу. Взглядом, которым не стоит смотреть на того, кто без колебаний избавится от любых преград на своем пути. Взглядом, которого он объективно не заслужил. Глубоко внутри Костенко понимал, что это не приведет ни к чему хорошему. Где-то еще глубже Костенко нравился этот взгляд. Доплыть до бортика, оттолкнуться руками, уходя вертикально вниз. Коснуться ногами дна, всплыть и погрести вперед, набирая темп, ускоряясь, напрягая мышцы, чтобы не поддаться ещё одной шальной мысли — а здорово было бы?.. Поиметь этого мелкого засранца, играющего со временем, ломающего судьбы щелчком пальцев. Здорово было бы обыграть его в этой дикой игре, козырнуть злой иронией судьбы. Ну что, Пашенька? Что, послушный мальчишка, смотрящий с таким доверием и готовностью? Я мог бы скрутить тебя и взять силой — теперь, сейчас, до того, как ты с такой издевательской легкостью обведёшь меня вокруг пальца в восемьдесят шестом. Я мог бы взять тебя силой, но согласись, куда приятнее видеть, как ты сам добровольно опускаешься на колени. Опускаешься, даже примерно не представляя, перед кем. Рука со всей силы влетела в кафель стенки бассейна, пальцы дёрнуло болью. Зашипев под водой, Сергей ухватился за бортик другой рукой и вынырнул, хватая губами воздух. Разогнался. Увлёкся. Даже чувство пространства изменило. Сдёрнув очки, Сергей закинул их на бортик и прислонился лбом к холодному кафелю. Вода охлаждала разгорячённое тело, а гулкая тишина огромного зала успокаивала взбудораженные мысли. Возможно, стоит вычеркнуть плаванье из списка медитативных занятий для душевного равновесия... Только теперь, обернувшись на воду, Сергей заметил, что в бассейне он не один — ещё один любитель ночного плавания разрезал воду плавными и сильными движениями на дальней дорожке. Жёлтые подводные лампы подсвечивали гибкое тело, так что даже с такого расстояния и через искажение воды было понятно, что фигура у пловца красивая. «Это мог бы быть Паша», — мелькнуло в голове у Костенко, однако он тут же отбросил эту мысль. Паша ходил сюда по вечерам воскресенья, а в начале второго в ночь на среду перед первым уроком ему тут явно нечего делать. Сергей искренне наделся, что ему повезёт никогда не встречаться с Пашей в бассейне. Подтянувшись на руках, Костенко вытащил себя из воды и выбрался из бассейна. По телу разливалась приятная усталость. Он любил это состояние. Оно напоминало ему об очень давней, первой ещё семейной поездке в Алушту, когда он впервые увидел море. Только-только ночью вдоль побережья прошёл ураган, и утром совсем мелкий ещё Серёжа стоял на мокром песке и смотрел на волны — грязные и вспененные, ещё полные всего поднявшегося с самых глубин мусора, но уже неумолимо успокаивающиеся, спадающие на нет. Проходя мимо первой дорожки, Сергей ещё раз кинул взгляд на человека в воде. Двигался тот чётко, заученно, но не профессионально, скорее для себя и поддержания тонуса. Забрав с лежака полотенце, Костенко прошёл в душ. «Это мог бы быть Сергей», — подумал Паша, зависнув у бортика и провожая взглядом уходящего в сторону раздевалки мужчину. Очки немного искажали изображение, и он успел увидеть его только со спины, но пропорции плеч и бёдер были похожи на фигуру Костенко. Какая-то тёмная татуировка на боку, сильные руки, тонкая талия, мускулистые ноги. Вздохнув, Паша поболтал в подсвеченной воде своими ногами, которые его устраивали гораздо меньше. Оттолкнувшись от бортика, он поплыл дальше — это был двадцать первый бассейн из поставленной им самим задачи в тридцать. Паша сам понимал, что это было бредовой идеей — рвануть на ночь глядя в бассейн, но физика в голову идти не желала, спать не получалось, есть не хотелось, общаться с Лёшкой, опять зазывающим его на какие-то сомнительные мероприятия с участием пятых размеров, тоже. Сидя в кресле у подтащенной к краю стола лампы, Паша бездумно пялился в тетрадку, пытаясь сосредоточиться на формулах. Формулы в голову не лезли. Вместо формул он почему-то вспоминал, каким удивленным выглядел Сергей, когда он на прошлой тренировке неожиданно для них обоих смог до него достать. Надо было бы радоваться успеху, но Паша был честен сам с собой. Он понимал, что Сергея ему не превзойти и спустя несколько лет упорных тренировок. А ещё он почему-то понимал, что удивлялся Сергей не ему, а себе. Что-то должно было произойти, чтобы он так потерял бдительность. Возможно, у него какие-то проблемы. Возможно, у него и без Паши хватает дел, а Паша занимает его время своим спонтанным капризом «научите меня драться». Пашу успокаивала только мысль о том, что если ситуация будет совсем хреновой, Сергей пошлёт его на все четыре стороны и уже не будет отвлекаться на него. А ещё Паша не был настолько глуп, чтобы не понимать, что могут означать частные охранные предприятия, курируемые вот такими вот людьми, как Сергей. «Какие-то проблемы» вполне могли оказаться проблемами с законом. Паше очень не хотелось, чтобы у Сергея были проблемы с законом. Сергей, с его тёплым голосом и постоянной усмешкой на губах. С его плавными и стремительными движениями и искренним смехом, когда Паше получалось своей непосредственностью пробить хоть какие-то из его множественных слоёв защиты. Сергей, который словно постоянно пребывал в ожидании чего-то, гораздо больше слушал, чем говорил, мастерски уходил от редких робких расспросов и по-прежнему был одной большой загадкой, рядом с которой — Паша чувствовал это — должно бы было быть страшно, но ему почему-то было спокойно и надёжно. Когда Импала доиграла последнюю песню из альбома, Паша сдался и отложил тетрадь. Сделав выбор между бегом и плаваньем в сторону последнего, Паша кинул в сумку плавки и очки и вышел в тёплую майскую ночь. Родителей, как всегда, не было дома. Впрочем, последнее время Сергей начинал с ним разговаривать, и Паша записал это на свой счет. Может быть, окончательно убедил Сергея в том, что не представляет для него угрозы, может, Сергей увидел в нём что-то знакомое. Может быть даже он был похож на него в юности, — почему-то тешил себя надеждой Паша. Он не знал, через что надо пройти, чтобы так закалиться душой и телом, но у Паши был шанс. Он хотел бы так выглядеть. Он хотел бы производить на людей такое впечатление, какое производил Сергей. Паша уже какое-то время наблюдал за этим — какими взглядами на него смотрели продавцы или бариста, даже случайные прохожие. Главным образом женщины. Например, когда после очередной назначенной на утро субботы тренировки Паша пригласил Сергея прогуляться, а тот почему-то согласился. Как всегда, Москва за майские праздники успела вовсю зазеленеть, одевшиеся на радостях совсем легко прохожие беспричинно улыбались, солнце прилежно грело с безупречно-голубого неба, в парках по дорожкам носились какие-то радостные цветастые дети, и на душе в целом было легко и безмятежно. Осмелев на радостях, Паша потащил Сергея по солнечному проспекту, потом по набережной, продуваемой тёплым ветром. А когда они стояли на мосту, облокотившись о перила, и Паша щурился от бликующего на воде солнца и пил упоительно-вкусный квас, Сергей впервые на его памяти стал что-то рассказывать сам. Паша почему-то так этому обрадовался, что даже не сразу понял, о чём — ему просто нравилось слушать, как хорошо он говорит. Это был другой Сергей, и Паша не сразу сообразил, что было не так — он словно чувствовал себя спокойно. Не оглядывался ежеминутно, не осматривал глазами всех прохожих, не старался контролировать территорию вокруг. Просто стоял и смотрел вперед, на залитый солнцем город — и говорил. И хотя тема была странной, Пашу это ничуть не беспокоило. Он готов был слушать и про взрыв на четвёртом энергоблоке Чернобыльской атомной электростанции, и про выброс радиации, и про то, как жители вот так же стояли на мосту и смотрели на то, как горит станция. Медленно шагая за Сергеем, он слушал про эвакуацию, когда всем сообщили, что это временная мера и через три дня все вернутся обратно, что не разрешили забрать даже домашних животных, и что никто так и не вернулся домой. Он слушал, как замалчивалась любая информация, что первыми панику забили в Европе, обнаружив радиоактивное облако, а в России и на Украине в это время шли первомайские парады. Слушал про ликвидацию последствий и про закопанные в землю дома ближайших деревень. Паша в общих чертах имел представление о Чернобыльской катастрофе, но столь ярких и подробных описаний еще не встречал. Казалось, Сергей знал всю ситуацию вплоть до мелочей, как будто... — Вы там были? — рискнул спросить Паша. Не смотря на него, Сергей кивнул: — Пришлось, по долгу службы. Можно сказать, на моих глазах всё происходило. Паша хотел спросить, ликвидатором ли он был, но почему-то не спросил, словно это был неловкий и неуместный вопрос. Вместо этого заговорил сам: — Мне брат рассказывал про Чернобыль, он туда прошлой весной гонял с пацанами, посмотреть. Кучу фоток показывал из Зоны, какое оно всё заброшенное и нежилое. Брошенные дома и квартиры, мебель, посуда даже стоит на столах. Говорит, для мародёров там уже добычи не осталось, а желающих так съездить посмотреть полно. — А самому не хотелось? Паша пнул на ходу камушек: — А зачем? Сергей усмехнулся: — Ну да, вы уже не на Стругацких выросли. В мое время это была любимая тема — «Пикник на обочине», аномалии, сталкеры, хабар. Любая стройка Зоной казалась, а тут — целый брошенный город, зона отчуждения, прямо подарок судьбы для искателей острых ощущений. Паша почему-то устыдился: — Я читал «Пикник», несколько раз. Я вообще всех Стругацких читал. А насчет поколения это вы зря, сейчас много пишут на эту тему. Серия «Сталкер» вон в каждом книжном, и Глуховский своим «Метро 2033» сколько поклонников и последователей собрал, так что сталкеров и диггеров у нас много. — Просто не твоё, да? Паша пожал плечами. Он не думал на эту тему. Он раньше и не задумывался о том, чтобы как-то нарушить привычный ход жизни, отправиться куда-то самостоятельно только чтобы смотреть на заброшенные дома казалось ему странным. Паша и потом расспрашивал Сергея, осторожно, исподволь, стараясь, чтобы вопросы звучали ненавязчиво — на тренировках или когда ему удавалось вытащить его на улицу. Сергей не особо распространялся про свою прошлую жизнь, зато иногда говорил про последствия радиации, неразгаданные аномалии и странные свидетельства в районе Припяти. С учётом того, сколько пережил он или любой из тех, кто оказался после катастрофы в тех краях и лицом к лицу столкнулся с её последствиями, подобный интерес казался Вершинину странным. Но надо было признать, что Пашу он заинтриговал. Паша даже закопался в изучение посвящённых Чернобылю сайтов, смотрел на странных попавших в прицелы фотоаппаратов животных и непонятные отблески, которые выдавались сталкерами за зрительные аномалии. Он даже отчасти понял увлечённость брата, который тратил всю свою жизнь на такие заброшенные места, остовы когда-то дышавших жизнью городов. А ещё Паша начитался про ликвидаторов катастрофы и про последствия для них и их семей и при всем желании не мог не переносить это мысленно на Сергея. Возможно, в его жизни произошло что-то невообразимо страшное, сломавшее его, заставившее бросить все физические и моральные усилия и пойти на любые жертвы, чтобы выжить. Теперь он был стальным и несгибаемым, достаточно сильным, чтобы не кичиться своей силой, а просто жить в той жизни, к которой приспособился, и прогибать под себя то, к чему приспособиться не удалось. В целом, либо всё, что рассказывал Сергей, было интересно, либо дело было в том, как он это подавал. Хотя говорил он отнюдь не так вычурно, как, например, их преподаватель по литературе, способный часами гнать затейливую пургу практически на любую тему, слушать Сергея почему-то было интереснее. Паша предпочёл бы общение с ним даже любым урокам в школе, всем проведённым в бестолковой болтовне с Лёшкой часам, и даже приобретшим налет обязаловки прогулкам с девушками. Девушки, кстати, последнее время всё меньше хотели с ним гулять. Не то чтобы Пашу это сильно расстраивало. С девушками почему-то было скучно. Впрочем, с Лёшкой и его сотоварищами тоже. Скучно теперь было даже в школе, как будто все интересное они уже прошли в предыдущих четвертях, и теперь учебные часы занимались дискуссиями и семинарами. Паша хотел бы иметь возможность в полночь позвонить или написать Сергею что-нибудь житейское типа «Пошли в бар?» и потом сидеть с каким-нибудь сидром у стойки и болтать с ним, как просто болтают друзья. О чём они бы болтали, Паша не знал. У него было не так много тем для разговоров. Ему вообще стало казаться, что жизнь у него скучная и предсказуемая. Но в любом случае, возможности такой у него не было. Поэтому Паша нарезал бассейн за бассейном и размышлял, нормально ли это, если ему уже и тут мерещится Сергей. «Но правда же, похож», — возразил Паша сам себе. Только тут он осознал, что, задумавшись, давно потерял счёт бассейнам, а между тем, их явно насчитывалось уже больше тридцати. Он начал уставать. Ноги ещё не отошли от прошлой тренировки — они проходили лоу кик, мидл кик и хай кик, и Сергей заставил его отрабатывать по тридцать ударов каждой ногой по макиваре, сначала на счёт, потом на время, так что под конец Паша натурально уползал с мата на неразгибающихся ногах. Когда Сергей сказал «Тридцать приседаний», Паша хотел попросить остановить тренировку. Хотел честно признаться, что не может уже сделать и пяти, что ему больно не просто ходить или стоять — даже существовать. Когда Сергей подошёл к нему и сказал «Встать», Паша хотел ответить, что он бы очень хотел, но не может. Он не сказал. Встал. И тридцать приседаний сделал. Так же, как не смог попросить остановить тренировку, когда Сергей сказал ему делать пресс, а потом заставил подтягиваться на турнике, а сам бил по прессу руками в перчатках — не больно, но ощутимо, заставляя работать напряжённые мышцы. Паша был уверен, что позорно свалится вниз, что не выдержат руки. Обливаясь потом, Паша подтягивался из последних сил и даже потом, когда силы уже закончились, а живот свело от боли, напряжения и постоянных и методичных ударов, Паша сцепил зубы и продолжал из чистого упрямства, хотя все инстинкты самосохранения твердили ему, что он сейчас умрёт и ничего уже в своей упрямой жизни не добьется. Не умер. Не свалился. Возможно, Сергей знал о нём и его способностях больше, чем он сам. Он редко комментировал его успехи, похвалы от него были редкостью, но Паше хватало и одобрительного взгляда, и фразы «Можно увеличивать нагрузку», чтобы осознать, что оправдывает ожидания. Это стоило любых подтягиваний и отнимающихся ног. Подтянувшись, Паша выбрался на бортик и пошёл в раздевалку, отекая водой, как заправский житель Инсмута. Душевая приятно окутала его теплом после прохладного воздуха зала. Один из душей работал — видимо, второй ночной посетитель ещё не ушёл. Паша залез в соседнюю с ним кабинку, стащил плавки и включил воду. Упёршись руками в кафель, он с наслаждением подставил спину и плечи тёплым струям, закрыв глаза. Монотонный шум воды успокаивал. К удивлению Паши, мысли почему-то опять уходили с предстоящих уроков в сторону Сергея. Спустя пару секунд Паша понял, в чём дело — у человека в соседней душевой кабинке был, видимо, такой же гель для душа, что-то свежее и ядрёно-дегтярное. Так же пахло в душе, если Паша шёл мыться после Сергея в тренировочном зале. Так же пахло от самого Сергея, когда он показывал ему удушающий прием Анаконда или делал Кимуру на руку... когда оказывался достаточно близко, чтобы Паша чувствовал его запах. Ничего особенного, просто ассоциативные реакции. Паша набрал полную ладонь висящего на стене порционного жидкого мыла и начал намазывать руки и шею, пытаясь не обращать внимание на слабую и ничем не мотивированную волну возбуждения, греющую низ живота. В голову лезли дурацкие мысли, что за шумом воды ничего не слышно, что никто не заметит, и что в целом его заводит возможность сделать это сейчас, ночью, в душевой огромного фитнес-центра — так, чтобы случайный сосед и не подозревал, что творится в соседней кабинке. Возбуждение было странным, животным, не спровоцированным никакими зрительными образами, и для Паши это было непривычно. Чаще всего всё начиналось именно с воспоминаний или зрительных образов, которые уже вызывали ощущения и заставляли тянуться рукой к паху. Паша всегда считал себя визуалом. Сейчас ему наоборот непреодолимо хотелось закрыть глаза и раствориться в ощущениях, дышать горячим влажным воздухом, слизывать попадающие на губы капли... Новый всплеск возбуждения был уже гораздо сильнее, так что Паша уже без моральных колебаний обхватил правой рукой член, а ладонь левой прижал чуть выше, с силой провёл по животу к груди, чувствуя, как напрягаются под кожей мускулы. С начала тренировок у него уже укрепился пресс, косые и грудные мышцы, со временем он обнаружил у себя бицепсы и даже появившуюся трапецию. Это было приятное ощущение — чувствовать, как совершенствуешь свое тело, набираешь силу и гибкость. Паша упёрся левой рукой в кафель, расставил ноги шире и опустил правую руку вниз между ног. Проведя скользкими пальцами по щели между, он взял в ладонь яички и легко сжал. Рот расслабленно открылся, он бесшумно выдохнул. От удовольствия поджались ягодицы, мышцы отозвались тянущей сладкой болью. Вода обтекала тело, лаская теплом кожу, струи отекали по внутренней стороне бёдер, спускались по ногам. Набрав ещё мыла, Паша обхватил член, скользнул кулаком от основания, провёл большим пальцем по головке. Бёдра сами подались вперед навстречу руке. Продолжая упираться левой рукой в стену, Паша взял темп чуть медленнее, чем обычно — ему хотелось продлить это тянущее удовольствие и странное, почти физическое ощущение безопасности и комфорта. Почему-то пропал даже подспудный стыд, неотступно ощущаемый им всякий раз, когда он мастурбировал. Паша чувствовал, что расслабляется и поддается простому животному желанию, которое сейчас казалось самым естественным и нормальным. Влажное тепло окутывало с головой, уводило его куда-то в темноту, заставляя закрыть глаза и оставить все на откуп другим чувствам. Вкусный дегтярный запах щекотал ноздри — казалось, он проник глубоко в его тело, насытил поры, пропитал собой его кожу и внутренности. В соседней кабинке всё ещё шумел душ, Паша слышал шелест стекающих по голой коже капель и чувствовал движение моющегося человека, короткие переступающие шаги. Чужое присутствие возбуждало. Он подумает об этом, позже. Когда не будет так сводить желанием тело, когда кровь не будет стучать в висках в залихватском жарком ритме, пульсировать под ладонью, разогревая и без того горячую плоть, требуя — быстрее, быстрее, быстрее. Сжав кулак, Паша подкрутил его у самой головки члена, прошёлся пальцами по уздечке и прикусил губу, чтобы не выдать себя случайным стоном. Судорожно сжалась диафрагма. Ноги стали ватными и норовили подогнуться. Резко втянув носом воздух, Паша задышал коротко и часто. До края осталось совсем немного, но ему мучительно хотелось ещё продлить ощущения. Ещё немного этого сладкого удушливого марева, словно объятием перехватывающего горло и грудь. Ещё немного тугого, жгучего удовольствия без зрительных образов или воспоминаний. ещё немного Усилием убрав руку с до боли возбуждённого члена, Паша повёл ладонью вниз, перебрал пальцами мошонку, ощущая, как вздрагивают от возбуждения бёдра, а потом коснулся пальцами чувствительного входа. Член качнулся, словно доведённое до исступления тело было готово кончить без помощи. Задыхаясь от ощущений, Паша утратил концентрацию и опал на перегородку слева, прислоняясь к ней спиной, перебирая ногами по мокрому ребристому коврику. Обхватив член правой рукой, он откинул голову и крепко зажмурился, хватая ртом воздух — быстрее, ещё быстрее, вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-вдох-вдох... Словно напряглись все мышцы пульсирующего тела, изломав его, согнув, бросив вперед плечами — и Паша кончил, бессильно скребя пальцами левой руки по кафелю. Прошившее ударом удовольствие было странным — безжалостным и неизбежным, как настигающая и сшибающая с ног волна. Едва не сползая спиной по пластиковой перегородке, Паша пытался понять, запомнить это ощущение животного возбуждения, пришедшего изнутри, лишённого каких-либо ассоциаций и зрительных образов, но главным образом он пытался снова дышать, хотя бы чуть-чуть, хотя бы... — Твою мать, — выдохнул вслух Паша, уже не думая о том, как это прозвучит. Переступив ногами, он качнулся влево и уткнулся плечом в кафель, опираясь спиной на перегородку. Тело постепенно расслаблялось, усталое и сытое блаженство словно смывалось шумящим потоком воды, задевающей теперь только его ноги. Думать стало трудно. Откинув голову, Паша ткнулся затылком в угол между перегородкой и стеной и закрыл глаза, чувствуя, как губы расползаются в дурацкой улыбке. — Твою мать... — повторил Паша уже тише и почему-то облегченно засмеялся. Полностью занятый собой, он не понял, когда в соседней кабинке перестал шуметь душ, но теперь она была пуста. Через три минуты вышел и Паша, плотно завернувшись в полотенце. В голове было пусто и легко, и почему-то сами всплывали вымученные вечером формулы по физике. В пустой раздевалке ещё едва уловимо пахло дегтем.