этонемне

То ли действительно подействовала ромашка, то ли угомонились какие-то непонятные бушующие в Паше гормоны, но через пару минут этого странного чаепития он почувствовал, что ему весьма хорошо и комфортно, а что дурь какая-то в голову лезла – так это от адреналина и новых впечатлений, ничего особенного. — Ну и чего ты в драку сунулся? – спросил Сергей, пододвигая к нему початую пачку печенья, в поисках которой только что лазал по всем шкафчикам (преимущественно пустым, — машинально отметил наблюдающий за ним Паша). — Я вообще на тренировку шёл, — зачем-то пояснил Вершинин, словно оправдываясь. – Просто у магазина увидел, что трое стерегут женщину… Она там кошельком светила, пенсия у нее что ли пришла, не знаю. Я таких видел уже, они цепляются у магазинов, иногда даже через окна видят у кассы кошельки, потом ведут до подворотни и… Вот, эти трое тоже, — продолжил сумбурно Паша, ободрённый коротким кивком. – Женщина с сумками шла, я сначала хотел помочь ей донести, чтобы они не сунулись к ней, а потом подумал – ну отстанут они от неё, пойдут следующую такую бабушку найдут, кто с пенсией у кассы торчать будет, или ещё не дай бог у самой почты вычислят… — Могут, — усмехнулся Сергей, откидываясь на стенку и вытягивая к плите ноги. – Эти могут вычислить. А есть ещё ребята посерьезнее, кому сами работники почты инфу сливают – кто, сколько, да куда пошёл, да как выглядит. Это поставлено на оборот, почтари неплохой навар с этого имеют. — Не, это банальная гопота была, — качнул головой Паша. – В общем, так и сделали – довели её до подворотни и… Припугнуть, наверное, хотели, вряд ли бить стали бы. Но она готова была отдать. — А ты решил её, как светлый рыцарь, спасти… — пробормотал Сергей с непонятными интонациями, и Паша смутился. — Я подумал, зачем я вообще занимаюсь, если не ради этого… Сергей отпил свой чифирь и посмотрел на Пашу. — Послушай, пацан, когда ты просил меня научить тебя драться, что ты мне сказал? — Что я хочу научиться драться?.. — Нет, — громко и резко рубанул Сергей, и Паша невольно сжался. – Ты сказал мне, что хочешь уметь защищать себя. Что не хочешь загнуться в подворотне в следующий раз, когда на тебя нападут. Так было? — Так, но… — Сегодня тебе ничего не угрожало, а ты влез в драку. — Но женщина… — Я не хочу, чтобы ты гулял по городу, ища неприятности на свою задницу, — Сергей опустил кулак на стол чуть резче, чем стоило бы, лежащая перед Пашей чайная ложка слегка подпрыгнула. – Не вздумай играть в вершителя правосудия, Павел. Сегодня обошлось ногой, а в следующий раз тебе разобьют к хренам башку, и так же загнёшься в подворотне. Паша насупился. Он понимал, что восторгов по поводу содеянного от него вряд ли дождёшься, но что он будет его так откровенно отчитывать, как мальчишку – никак не ожидал. Жаль, Сергей не видел, как он с ними разобрался... — Сейчас тебе повезло, и в следующий раз ты что подумаешь? «Да я профи! Да я всех с одного удара урою!». А на следующий раз тебе и повода уже не понадобится. Достаточно и мысли, что вот тот бородатый мудак вполне может кого-нибудь изнасиловать, — Сергей поднялся, подошёл к окну, сложил руки за спиной и какое-то время смотрел в тёмный раскрашенный яркими желтыми сферами фонарей дворик. Паша хотел возразить и привести свои аргументы, но молчал. — Ты не сможешь спасти всех, — наконец сказал Сергей, поворачиваясь к нему тёмным профилем на фоне ночного засвеченного заоконья. – Хочу, чтобы ты это понял, вдолбил в свою голову. Ты никогда не спасёшь всех, и пока ты геройствуешь в одной подворотне, в двух соседних насилуют и убивают. Важен только ты. — Почему вы тогда спасли меня, в той подворотне? – не выдержал Паша. — Дурак был потому что… — пробормотал Сергей, отворачиваясь обратно к окну. Паша почувствовал, как внутри него что-то оборвалось. В груди вдруг стало пусто и холодно, как будто на большой глубине у него пробило скафандр, и никаких шансов подняться вовремя уже нет. В голове всплыл и закрутился по кругу испорченной зациклившийся пластинкой один вопрос – что он сделал не так? Они никогда не обсуждали события в подворотне. Сергей, наверное, не считал нужным вспоминать об этом, а Паша не считал себя вправе спрашивать о чём-то, о чём Сергей не считал нужным вспоминать. Паша старался быть вежливым, послушным, максимально непроблемным. Не задавал лишних вопросов, слушал очень внимательно, запоминал с первого раза. Пытался улавливать настроения Сергея, хотя тот добился мастерства в искусстве скрывать их. Чёрт побери, он из кожи вон лез, чтобы просто понравиться ему, человеку действия, о котором, по сути, не знал ничего. Ему казалось, что он в этом преуспел. Последнее время Сергей общался с ним иначе, не как раньше. Что-то неуловимо изменилось и в интонациях, с которыми он говорил, и во взглядах, которые ловил на себе Паша. Словно он заслужил своим упорством, терпением и послушанием, своим искренним желанием стать лучше, сильнее, хотя бы немного больше похожим на Сергея если не уважение – то уж расположение-то точно. Это была очень комфортная мысль, которая грела Пашу, к которой приятно было возвращаться в любой момент, ворочая в голове, рассматривая с разных сторон, как какое-то сокровище подсознания. Мысль, от которой Паша начинал неизменно улыбаться, где бы он ни находился. Мысль, которая посылала ему приятные мурашки перед сном, когда он в приступе странной сладкой эйфории сжимался под одеялом. Мысль, которая делала светлее его утро и весь день, мотивировала его на то, чтобы стремиться стать сильнее. Трудиться больше. Заниматься упорнее. Во всех смыслах делала его лучше. И вот теперь одной короткой фразой Сергей пробил его скафандр и оставил без воздуха на ледяной глубине. «Дурак был». Паша услышал в этом столько непривычной для знакомого ему Сергея искренности и неподдельной горечи, что ему стало почти физически больно. Как будто этот человек впервые случайно или сознательно приоткрыл окошко в свою душу – и Паша не увидел там ничего по отношению к себе, кроме разочарования и раздражения. Паша не знал, чем заслужил это. Возможно, Лёша, Ольга и все прочие гласы рассудка, включая его собственный, были правы – не стоило его искать изначально. Забыть и не добиваться своего любой ценой. Возможно, не стоило требовать от Сергея уроков, возможно, он сам подсознательно сделал Сергея ответственным за его спасённую жизнь, и поэтому он не смог сказать Паше нет. Паша не знал. Понятно было одно. Сергей жалел о своем поступке. Паша чувствовал себя очень пустым и бесполезным. — Простите, — пробормотал он, с трудом поднимаясь и на проверку наступая на ноющую ногу. Нога болела, но ему надо было уходить. Здесь ему больше нечего было делать, в чужой квартире, в чужой жизни. Места здесь ему больше не было – да, похоже, не было с самого начала. О чём только думал, решив, что ты имеешь для него какое-то значение. — Ты куда собрался? – повернувшись, прищурился Сергей. — Домой, — Паша взял со стола кружку, шагнул к раковине и выплеснул недопитую ромашку. – Простите, что я влез в вашу жизнь и заставил тратить на себя время и силы. Спасибо большое за тренировки, чему-то я все-таки научился, может, пригодится. На лице Сергея читалось недоумение. Он перевёл взгляд на Пашину ногу, потом опять поднял глаза на Пашу. — Тебя по голове тоже стукнули, что ли?.. — Видимо, да, но давно. Тогда ещё, в подворотне, — Паша поковылял из кухни, с отвращением думая о доме и о том, что согреться мыслями об одобрении Сергея или будущих тренировках больше не получится. — Стоять, — окликнули его коротко и резко, и Паша замер в дверях кухни. Помедлив, обернулся. Светлые глаза смотрели прямо и остро, словно пробивали его сознание, распинали, прокалывали, как бабочку к бархату. Стоя напротив окна, заложив руки за спину, без тени улыбки на лице, Сергей выглядел страшно. — Сядь, — не слово, не просьба, а приказ, не несущий в себе ни тени сомнения, что ему можно не подчиниться. Паша опустился обратно на стул, не зная, что чувствует. Он устал барахтаться в волнах захлестывающих и перекрывающих друг друга эмоций, поэтому он просто сложил руки на коленях и ждал приговора. — Ты что, решил, что я жалею, что спас тебя? Дурень. Дурень ты, Пашка. Паша посмотрел на Сергея. Теперь он уже не казался ему таким страшным и тёмным, каким был пару секунд назад. Теперь он словно расслабился, опустил напряжённые плечи, присел на подоконник. Поднеся руку к лицу, потер ладонью глаза. Паша вдруг совсем не к месту подумал, что уже поздно. — Не сравнивай меня с собой. Я достаточно уверен в своих силах, чтобы выйти в одиночку и против пятерых, я бывал и не в таких переделках, а ты только начинаешь отрабатывать какие-то приёмы. Я рад, что ты их запомнил и у тебя получилось применить их в поле, но это не значит, что ты всесилен. Понимаешь меня? Сейчас он был похож на усталого родителя, отчитывающего нерадивого сына из чувства отеческого долга. — Я не жалею, что вытащил тебя тогда, но я буду жалеть, что согласился научить тебя драться, если ты из-за этого начнешь влезать в неприятности. Это понятно? Паше было не очень понятно. Чтобы ему стало понятно, надо было бы допустить мысль о том, что Сергей всерьёз волнуется за него, а это была слишком странная и самонадеянная мысль. Паша не был уверен, что он вправе об этом думать. — Я задал тебе вопрос. Паша сглотнул. — Понятно. — Постарайся больше никуда не влезать, — проворчал Сергей, подходя и забирая кружку. – Любое умение – ответственность, умение причинять вред – ответственность вдвойне. Чем больше ты умеешь, тем больше должен думать, применяя это в деле. Ты должен быть однозначно уверен в справедливости и закономерности применения. Ты же умный пацан, Паша, я не понимаю, почему должен объяснять тебе такие очевидные вещи. Паша молча смотрел, как Сергей споласкивает кружки, и думал, что не умный он, а дурак каких поискать ещё. Но спорить с Сергеем теперь казалось глупым. Паша совсем запутался и ничего не понимал, знал он только одно – сейчас ему не хотелось ничего делать и ни о чём думать. В целом, он готов был бы застрять в этом моменте, как-нибудь зациклить временную петлю, чтобы просто сидеть на кухне у Сергея поздно вечером под уютным неярким светом и смотреть, как он моет кружки, зная, что он не мешает ему жить. Не мешает же? Иначе Сергей не стал бы его задерживать? Поставив кружки в сушку, Сергей вышел из кухни, пройдя мимо Паши к двери. Паша уловил слабый запах одеколона, запах салона его машины. Он повернул голову к двери, прислушиваясь к растворяющемуся в воздухе запаху. У него вновь возникло странное, иррациональное желание коснуться Сергея – здесь, в квартире, не на тренировке, когда тот показывал прием или заставлял повторять его. Просто обнять, можно же как-то пожать на прощанье руку и прижать к себе, по спине похлопать? Паша не считал себя кинестетиком, скорее он был визуалом, и совсем немного – дигиталом (привет, урок психологии из первой четверти), но сейчас ему до зуда в руках хотелось почувствовать ладонью тепло чужого тела через ткань футболки. Паша провёл рукой по своему бедру, скребанул по джинсам пальцами. Не то. Совсем не то. Паша вздохнул. Надо было в любом случае собираться домой. Надо было лечь в кровать и обдумать всё то, что он здесь услышал, и то, что, наоборот, не было озвучено. Надо было как-то рационально всё это осмыслить, как взрослый и разумный человек, и сделать какие-то взрослые и разумные выводы. Закрыв глаза, Паша ещё раз втянул носом воздух и коснулся пальцами бедра. Это было совсем не взросло и совершенно не разумно. — Сейчас перебинтую, потом сам будешь, — сказал Сергей, заходя на кухню с чем-то в руках и опускаясь перед Пашей на колени. Что-то на проверку оказалось эластичным бинтом и бандажом на голеностоп. Заматывая его ногу, Сергей ни разу не спросил, не больно ли ему и не слишком ли туго, как будто и без того всё знал. Паша был ему за это благодарен. Он сейчас вряд ли смог бы внятно осознать, туго ли ему. Только понял, что к запаху теперь примешалось что-то ещё — кажется, какой-то дорогой алкоголь. — Я теперь не смогу заниматься? – скрипнул зубами Паша. — Ну, кикбоксинг и бокс точно придётся отложить, никаких нагрузок на ногу ближайшее время. Можем налечь на физнагрузку или борьбу, если хоч… — Хочу. А когда? Сергей беззвучно усмехнулся: — В субботу, в девять. Закрепив бинт, он натянул на голеностоп бандаж и осмотрел свою работу. Паша постарался максимально незаметно утереть выступившие от боли слезы. — Поедешь домой? – спросил Сергей, поднимаясь. Паша уже собрался было кивнуть, но замер, смотря снизу вверх на стоящего перед ним человека. Что означает этот вопрос? Что Сергей готов его отвезти? Проверяет, поедет ли Паша домой, а не пойдет? Или… — Мне в школу завтра с утра, — зачем-то сказал Паша, мысли которого против его воли уже проскакали по полям перспективы остаться ночевать здесь, в странной полупустой квартире, на каком-нибудь застеленном диване в гостиной и явиться завтра в школу в джинсах и толстовке, без формы и портфеля, зато со спортивной сумкой… — Поехали, отвезу, — сказал Сергей, направляясь в коридор. Паша глупо посмотрел следом и поднялся. Пошёл в коридорчик, осторожно наступая на ногу. Голос разума говорил ему, что надо валить, доехать до дома, лечь спать и утром спокойно собраться в школу. Голос чего-то другого, на удивление сильный и едва не перекрывающий голос разума, говорил ему, что ничего бы страшного не случилось, если бы он остался здесь, и можно было бы завтра просто встать раньше и доехать до дома, а лучше – о, ещё лучше было бы никуда завтра не вставать и просто лежать на чужом диване и сонно дремать утром, переворачиваясь с боку на бок. Ну что там может в школе за один день произойти? И где-то под этими двумя голосами совсем слабенький голосок задавался вопросом, почему Сергей спросил его, если это было очевидно, и не скучно ли ему тут совсем одному в пустой квартире. Этот голосок Паша быстро заглушил, чтобы не успеть надумать чего-нибудь совсем уже нереалистичного. Сейчас он поедет под звуки Импалы в тёмном салоне и будет засыпать на ходу, потому что Сергей водит плавно, а в салоне спокойно и комфортно и пахнет… им. Паша поймал себя на том, что стоит в прихожей и смотрит на то, как Сергей застёгивает ботинки. Его клинит. Непонятно, как, непонятно, на чём, но ясно одно – клинит. Что-то похожее он испытывал, когда в прошлом году готовился к итоговой контрольной по истории – затянул с подготовкой, пришлось всё догонять за последнюю неделю. Тогда он сидел ночами напролет, закидываясь крепким кофе кружка за кружкой, когда кофе уже не помогал – добивался энергетиками, и учил, учил, зазубривая фамилии, события и даты. Потом, когда за сутки до контрольной проспал половину уроков, а ближе к ночи организм начал отключаться вопреки его желанию и количеству влитого в него кофеина, он прибегнул к казавшемуся ему тогда гениальным плану – поставить будильники и поделить всю ночь на чередующиеся пятнадцатиминутные промежутки учёбы и сна. Он просыпался, читал, пытался запомнить, потом отрубался на пятнадцать минут, потом опять просыпался и продолжать заучивать. Это потом уже он понял, что подобные экзекуции над мозгом можно было сравнить разве что с пытками шпионов времен Холодной войны, и что лучше бы вообще не ложился, но вот это состояние измененной реальности, настигшее его после написанной контрольной, он запомнил надолго. Он смотрел по сторонам так, словно был впервые активированным андроидом, всё вокруг казалось ему странным, новым, незнакомым – но при этом никакого интереса к окружающей действительности он не испытывал. Его эмоции были сильны, даже чрезмерны, но все они словно находились глубже, были скрыты под плотным слоем какой-то флегматичности и равнодушия. Ему не было ни жарко, ни холодно, ни грустно, ни радостно, реакции были заторможенными, мысли – вялыми и отрывистыми. В тот день он пришёл домой и вместо того, чтобы лечь спать, налил себе ещё кофе и засел смотреть Тарковского. Эффект был потрясающий. Ни в одном 3D-кинотеатре ему больше не удавалось испытать такого. Вот тогда, в том состоянии, Паше казалось, что он уже не совсем отвечает за свои действия. Что он может забраться на крышу дома и спрыгнуть оттуда, может напасть на магазин и ограбить кассу, может взять в заложники какую-нибудь девочку на детской площадке и потребовать вертолет и миллион долларов – это уже не было бы его решением, это пришло бы из каких-то внутренних глубин и легко могло бы управлять его телом, минуя рациональную составляющую его сознания. Сейчас для этого не было предпосылок, не было никаких причин, но Паша чувствовал себя похоже. Ему вдруг показалось, что что-то тяжёлое навалилось на него сверху, придавливая плечи, лишая воли и чувства самосознания, и в то же время – освобождая, избавляя от любой ответственности за свои поступки. «Вот в таком состоянии люди делают всё», — думал Паша. Все странные и не поддающиеся анализу поступки, выбивающиеся из привычной линии поведения. Просто в какой-то момент ты словно выходишь из себя и начинаешь наблюдать за собой со стороны, пока что-то изнутри руководит твоим телом. — Можно я останусь? – услышал Паша свой голос, и не поверил, что сам сказал это. Сергей медленно выпрямился, поднимая на него глаза. Свет опять шутил, делал взгляд тёмным. В прихожей повисла тяжелая, почти ощутимая тишина. По спине Паши побежали мурашки, во рту пересохло. Зачем он это сказал? Почему? Что ты хочешь? Он довёз бы тебя до дома. Откажись. Поезжай. Поезж… — Я устал, если честно, может, перенервничал, — голос Паши продолжил своевольничать, не собираясь соотноситься с логикой и рассудком. – Если можно, конечно. Если у вас нет планов. «Прекрасно, замечательно», — комментировал сам себя Паша, наблюдая за полетом куда-то вниз по спирали. – «Планы на ночь. Очень деликатно. Молодец». — …нет, — наконец ответил Сергей, стягивая ботинки ногами. – Планов у меня нет. Паше было неловко от его странного взгляда. Сергей словно задавал ему вопрос, а Паша не знал, что ответить. — Мне можно не стелить, я просто на диване лягу, — не очень внятно добавил Паша, вновь обрётший способность контролировать свою речь, как будто внутренний бессознательный зверь уже сделал все, что хотел, и теперь благодушно свернулся клубком под ребрами, сыто урча и облизывая острые зубы. — Ну разумеется. Разумеется, на диване. «Что я творю», — носилось в голове у Паши и стучалось изнутри черепной коробки. А с другой стороны, старательно думал Паша, что уж такого я творю? Лёшка вон неделями дома не появляется, и ничего. Родители все равно на даче, дома никого, какая разница, где он переночует. К тому же, эта квартира была для него вторым по безопасности местом после дома, если рассудить по совести. С ним тут точно ничего не случится, ему ничего не угрожает, даже если бы он заботился о своей безопасности. Ну проснётся завтра пораньше, чтобы заехать домой переодеться, поковыляет в школу… Объективно – это было неудобно, но Паша почему-то стало удивительно субъективно. Сергей ничем ему не обязан и ничего не обещал. Если бы Паша мешал ему – он бы выпроводил его домой. До этого у Сергея не возникало проблем с тем, чтобы отделаться от него, деликатно или не очень. Нет, вместо этого он ведёт его в гостиную и включает свет – с некоторой заминкой, словно пытался вспомнить, нет ли в комнате чего-то, что Паше видеть не стоит. Убирает плед с дивана, уходит в спальню, бормоча что-то о подушке. Что-то ещё говорит из-за двери, но Паша не обращает внимание на слова, как во сне оглядываясь в гостиной. Кресла, торшер, шкаф, диван. Та же аскетичность. Та же обезличенность. О том, что в этой комнате обитает кто-то живой, говорили только книга на подлокотнике кресла, проигрыватель на полке – старый, ещё кассетный – и обложка пластинки Высоцкого рядом. А вот и дорогой алкоголь — стоит в шкафу за стеклянной дверцей. Видимо, употребляется из горла. Тебе бы, может, тоже сейчас не помешало. И как, интересно, он собирался его везти домой, если приложился к бутылке?.. Подумав, Паша подошёл к спальне и прислонился к косяку, убирая вес с больной ноги. Сунув руки в карманы джинсов, окинул быстрым взглядом комнату и посмотрел на дверцу шкафа, за которой чем-то шебуршал Сергей. — Мне не надо белья, — сказал Паша. – Я под пледом посплю. Дайте только подушку, если можно. — Да у меня его и нет, — вздохнул Сергей, закрывая шкаф. – В прачечной оно. Паша поймал кинутую в него небольшую подушку, пытаясь представить, какой жизнью живет человек с двумя комплектами белья. В целом, эта жизнь очень гармонировала и с этой маленькой комнатой, со шкафом и светлой тумбочкой у изголовья, и с самой полутораспальной незастеленной кроватью, освещённой уличной засветкой от окон соседних домов. Здесь было… никак. Впрочем, «никак» легко сочеталось с «уютно» или, если подумать и разобраться в его странных эмоциях – с «безопасно». Паша лёг бы в эту кровать. Ему захотелось ощутить кожей прохладу постельного белья и тяжесть одеяла, в такой вот полутьме, не включая света и не занавешивая окно. Да, наверное, отдыхалось здесь хорошо. — Утром рано уехал, не успел убраться, — сказал Сергей, и Паша перевёл на него неверящий взгляд. Он что, оправдывается перед ним за состояние своей спальни?.. Видимо, Сергей тоже это осознал, потому что нахмурился и легонько толкнул Пашу в плечо, наступая на него и заставляя отступить обратно в гостиную: — Диван вон там. Плед только этот, но ночи сейчас тёплые, не замерзнешь. — Мне хватит, спасибо, — почему-то улыбнулся Паша, прижимая к груди подушку. — Если захочешь пить ночью, там на кухне кувшин стоит. — Ага. — Если нужна розетка для телефона, вон там есть, можешь торшер выдернуть. — Ага. — Если в душ пойдешь, я тебе полотенце найду. — Ага… в смысле, не надо, я мылся недавно. Они зависли друг напротив друга, Паша посередине гостиной с подушкой, Сергей в дверях спальни, видимо, оба не зная, что делать и о чём говорить дальше. Паше пришло в голову, что, возможно, Сергей принимает гостей не чаще, чем он, Паша, в гости ходит. Как будто оба пытались вспомнить, все ли пункты негласного плана они выполнили. Паша поймал себя на том, что смотрит на Сергея со странным близким к умилению выражением, и отвёл глаза. Ему было неловко, и спасало только осознание, что, кажется, Сергею тоже неловко. Не надо было бы вызывать у него эти эмоции. Не надо было бы доставлять ему дискомфорт, но… — Спасибо, — пробормотал он ещё раз, пристраивая подушку к подлокотнику узкого дивана. Не ответив, Сергей подошёл к двери в коридор, выключил в гостиной свет и вышел, прикрыв за собой дверь. Через пару минут в ванной зашумела вода. Паша в темноте устало опустился на диван и выдохнул. Только сейчас он в полной мере осознал, в каком напряжении был всё это время. Конечно, источником напряжения была не ситуация и не квартира, не незнакомая обстановка и не сам факт его пребывания ночью вне дома, источником был сам Сергей. И дело было даже не в том, что Паша боялся его или чувствовал себя некомфортно рядом – нет. Он боялся, что не оправдает ожидания. Боялся, что разочарует Сергея каким-нибудь неверным словом или действием. Он всё время контролировал, что говорит, обдумывал фразы и жесты. «Ну да, да, расскажи о своем контроле, попросившийся остаться на ночь без всяких на то причин человек», — ехидно прокомментировал кто-то внутри. Возможно, дело было в доверии. Паша не доверял Сергею настолько, чтобы быть уверенным, что он не разочаруется в нём, что бы Паша не выкинул. На самом деле, конечно, Паша не доверял себе. Вздохнув, он залёг на бок, умяв под голову подушку. Он даже примерно не представлял, как засыпать. Взбудораженное сознание колыхалось огромным Солярисом, выплескиваясь наружу образами, глаза шарили по тёмной гостиной, цепляясь за каждую деталь. Это не помогало. Детали, как и всё остальное, не придали комнате ни намека на индивидуальность. Когда Паше стало почти физически трудно от визуализации Сергея, поправляющего у зеркала воротник водолазки, он повернулся на другой бок, отвернувшись лицом к дивану. Тут хотя бы было не на что смотреть. Наверное, всё же дала о себе знать усталость и подсознательное напряжение. Закрыв глаза, Паша ещё какое-то время бесцельно крутил глазами, разгоняя мутные расплывающиеся световые круги на внутренней стороне век, а потом заставил себя расслабиться и выкинуть из головы все мысли. Темнота приняла его в уютное и мягкое тепло, в котором было совсем неважно, что диван жестковат, а прохладная подушка под головой – без наволочки. В голове механически гонялось по кругу почему-то заевшее «This is your life, good to the last drop, doesn't get any better than this», но как он ни старался, так и не вспомнил, откуда об этом помнит. Паша совсем уже было заснул, когда услышал близко голос, спрашивающий: — Тебя во сколько будить? — М? – Паша сонно поднялся от подушки, пытаясь разлепить глаза, но то ли у него не получилось, то ли в комнате стало темно. Зато до ноздрей добрался запах свежести и лесного дегтя, вызывая какие-то неясные, но почему-то не очень приличные ассоциации. — Паш, вставать тебе во сколько? – негромко повторил тёплый голос, и Паша с трудом вспомнил, где он и кто его о чём спрашивает. — В семь, — зевнул он, засыпая на полуслове. Он уже не почувствовал, как его прикрыли пледом, закрывая плечи. Сергей проснулся от чужого присутствия. Привычка, выработанная годами – как бы крепко он ни спал, он всегда чувствовал, если кто-то оказывался рядом. Не открывая глаз, он плавно подвёл руку под прикрытием одеяла к подушке. Одно быстрое движение – и Сергей приподнялся на локте, держа вошедшего на мушке беретты. Сон моментально испарился, инстинкты обострились. Сощурившись, Сергей смотрел на фигуру, зная, что света из окна достаточно, чтобы было видно и его, и направленный в голову ствол. Он чётко помнил, что закрывал дверь, что разговаривал с Дмитрием о предстоящей подставной встрече он уже за закрытой… …осознание заставило моргнуть, потом моргнуть ещё раз, с усилием – морок был слишком реальным и нереальным одновременно – и наконец опустить беретту. — Паша?.. – Сергей недоверчиво подался вперед, всматриваясь. Стоит тёмным силуэтом на фоне гостиной, руки в карманы, лица не видно. – Что-то случилось? Ты в порядке? Вместо ответа Паша сделал шаг вперед. Потом ещё один, и ещё. Медленно он подошёл к кровати и встал в ногах, смотря на него. Теперь ночной уличный свет окрашивал половину его лица, вторая терялась в темноте. Паша был всё так же полностью одет, джинсы и толстовка, тесёмки капюшона свисали на грудь. Смотрел Паша странно, нечитаемо – Сергей ещё не видел у него такого выражения лица, словно за ним не было ровным счетом ничего. «Да не лунатит ли он», — мелькнула мысль. Он видел такое лицо у сомнамбул, у людей, выполняющих команды под гипнозом. Запоздало сообразив, что светить перед Пашей береттой – не лучшая идея, Сергей попытался убрать оружие обратно под подушку, но тут Паша вдруг улыбнулся. Паша наклонился, упираясь руками в кровать. Паша полез вперёд. Как завороженный, Сергей смотрел на Пашу, который с гибкостью кошки забрался на кровать, надвигаясь на него на четвереньках медленно и неотступно. Переступая коленями и руками по обе стороны от его скрытых одеялом ног, Паша подбирался всё выше, не отрывая от него глаз. Теперь ошалевший от таких поворотов Костенко видел его выражение – в тягучем, пристальном, но то и дело теряющем фокус взгляде читалась густое, материальное, всепоглощающее желание. Надо было остановить его. Чёрт его знает, что стукнуло в голову мальчишке, но надо остановить его, мать твою, Паша, тебе же еще даже восемнадцати нет… Паша гибко подбирается ближе, половина лица освещена зыбким уличным светом, в глазах мерцают отблески. Чужая тяжесть давит. Прижимает. Отбивает мысли. Заставляет тугое, страшное чувство перехватывать дыхание и напрягать мышцы живота. Когда у тебя последний раз кто-то был в постели? Когда кто-то шёл к тебе добровольно? Где, в какой момент в его плане что-то пошло настолько не так?.. — Паша, стой, прекрати, что ты делаешь, — заговорил Костенко, пытаясь отползти назад, но спина упёрлась в прижатую к спинке подушку, и дальше отступать было уже некуда. По-прежнему не говоря ни слова, Паша опустил бедра и сел на него верхом, повёл руками выше по простыне, упираясь по обе стороны от Сергея, и тот только сейчас сообразил, что он почему-то лежит без футболки, и не смог вспомнить, снимал ли ее. Впрочем, сейчас ему было не до этого. Какая-то часть мозга Костенко кричала «Нельзя, нельзя, нельзя» и предлагала десятки, сотни причин, почему именно нельзя. Другая – тёмная, с трудом поддающаяся контролю, та, что выступала вперед, когда ему предстояла расправа, когда ему угрожали, когда нужно, можно было применить силу – нашептывала ему «Возьми». возьми его здесь и сейчас, грубо, не сдерживаясь отымей этого упёртого щенка упрямого наглого отымей так, чтобы кричал, заткни ему рот, заставь захлебнуться криком чтобы было больно чтобы просил ещё сам ведь полез, сам, БЕРИ Сжав зубы, Сергей призвал на помощь всю свою закалённую в долгих жизненных мытарствах выдержку. Он бессознательно поднял руки, пытаясь остановить Пашу, сказал слабым, но твёрдым голосом «Не надо». Левая рука легла Паше на плечо, отстраняя. Правая зависла в воздухе, по-прежнему сжимая беретту. Паша замер на секунду, моргнул, и Костенко даже на какой-то момент показалось, что сейчас, вот сейчас он одумается и уйдёт, неловко скатится с кровати, лишившись всей своей подсмотренной в фильмах грации, ретируется обратно в гостиную, подняв плечи и опустив голову от стыда. А потом Паша оторвал руку от простыни, положил тёплую и сухую ладонь на сжимающую оружие руку Сергея, повёл головой чуть левее – и обхватил губами дуло пистолета. Сергей перестал дышать. Перестал думать. Только смотрел, как Паша, хороший послушный мальчик Паша, скользнул губами по стволу чуть дальше, пропуская его в себя. Это было так дико, так странно и по-животному пошло, что лишало последних рациональных барьеров. Сергей скорее увидел, чем осознал, что попытался потянуть оружие на себя – может быть, чтобы очнуться, остановить его, остановить себя, может быть, чтобы почувствовать, как Паша напрягает руку, удерживая его, не давая отстраниться. Паша давит, направляя беретту к себе. Паша облизывает ствол, влажный язык, влажные отблески на холодном металле. Паша заглатывает глубже, смотря на него в упор. Отборный мат в голове у Сергея почему-то начинает напоминать молитвы. У него стоит так, что почти больно от прижимающего член одеяла, натянутого под весом Пашиных согнутых по обе стороны от него ног. Сергей понимает, что проиграл. На самом деле, ему нужно было лишь немного – отпустить себя, сделав выбор между голосом разума и обжигающим, сводящим с ума желанием тела. Может быть, ему стоило все же настоять, все же прогнать Пашу, оттолкнуть его, скинуть с кровати, но это был Паша, с его скулами, с его ресницами, с упоительной шеей, изгибом талии... Оказывается, он и сам не отдавал себе отчёт в том, как сильно он его хочет. бери Откинуть беретту куда-то в сторону, перехватить его руку, подбить бедрами вверх, лишая равновесия, рывок – перевернуть, швыряя спиной на кровать. — Ты считаешь, это игрушки? – он и сам едва узнал свой голос, низкий, страшный, звенящий от возбуждения. Тонкое запястье в руке, сжать, сдавить медвежьим захватом. Пульс под пальцами учащается, глаза смотрят широко, в глазах плещется желание и больное любопытство. Что-то ликующе воет внутри, заставляет склониться ниже, втянуть носом запах кожи и волос, шея, скула, висок. сам полез, сам — Считаешь, что можешь вот так залезть ко мне в постель и делать всё, что хочешь? Паша дёргается, и Костенко ждёт этого, желает этого всем сердцем. Чтобы перехватить руки и придавить их к кровати. Чтобы опуститься всем весом, прижимая, налечь на него и двинуть бёдрами, чтобы почувствовал сквозь его штаны и свои джинсы, чего добился. Хрупкий, — отвлечённо констатирует кто-то внутри. отымей его, чтобы кричал Хрупкий, нога повреждена. Не навреди. Сжимать – мягче. Наклонившись к шее, к этой блядской жилистой красивой до невозможности шеи, скользнуть по коже губами, вжаться, впиться, кусать – но легко. Оставлять отметины, но не рвать. Сдерживать себя. Не причинять боль. причинить боль Запах кожи, долгожданное тепло шеи и едва уловимая пульсация под губами ударили в голову, словно он залпом выпил бокал хорошего виски. Он чувствовал, как напрягаются мышцы Пашиной шеи, как он дышит – неровно, рвано, словно никак не может набрать достаточно воздуха. Пашино тело изогнулось, пытаясь податься к нему, хотя ближе быть уже было невозможно. Паша вскинул голову и открыл рот, и Костенко ждал и этого тоже. Вскинувшись, он отпустил одну руку и зажал ладонью его рот, еще несколько секунд назад делавший минет его беретте. — Лучше молчи, — хрипло предупредил он, поняв, что если Паша ещё и заговорит, никаких шансов выйти из спальни на своих двоих у него уже не будет. – Молчи, пацан, иначе… Приоткрыв рот, Паша коснулся языком его ладони изнутри, скользнул по коже влажно и горячо, чуть прикусил палец у фаланги. «Твою мать, лучше бы разговаривал», — обречённо подумал Сергей. Ослабив хватку, он на проверку провёл пальцами по его губам. Надавил. Сунул внутрь указательный и средний, коснулся зубов, провел подушечками по влажном горячему языку. Паша послушно обхватил пальцы губами и втянул щеки, засасывая их глубже, облизывая изнутри. — Кто бы мог подумать, — усмехнулся Костенко, чуть вытаскивая пальцы и отправляя их обратно, глубже, заставляя Пашу принять их до самых костяшек. Надавил на язык и почувствовал, как Паша вздрогнул от рвотного рефлекса – зажмурился, сглотнул, сжав горло вокруг пальцев, но удержался. Сергей представил, как будет выглядеть послушный мальчик Паша у него между ног, заглотив его член как может, с его рукой на затылке. Гладить его по голове, пропуская волосы между пальцев. Толкаться глубже, не насаживая, но не позволяя отстраниться... Окей, кажется, вот этот стон был уже его. Не выпуская его пальцы изо рта, держа его цепким, тёмным взглядом, словно на крючке, Паша вдруг одним движением прогнулся в пояснице, поднимая над кроватью двойной вес, а потом упал обратно, раздвигая ноги в коленях, принимая его тело. Обняв его ногами, Паша подался вверх бёдрами, вызывающе притираясь горячим пахом к стоящему члену Сергея. Это было уже слишком. Он мог сколько угодно гордиться своей выдержкой, принципами и верностью установленных самим собой же правил, но вашу ж мать, как хочется засадить в это изгибающееся под ним тело... «Джинсы, надо стащить с него эти чёртовы джинсы» — стучалось в голове у Костенко. Перенеся вес на одну руку, он пытался подцепить пальцами правой застежку Пашиной ширинки, одновременно выцеловывая шею, не находя в себе сил оторваться от гладкой горячей кожи. Ему было мало, невозможно мало, хотелось впитать в себя его запах и вкус, а его — заставить пахнуть собой. Опустить языком ниже, впалая ложбинка, выпирающая ключица, ниже, по абсолютно безволосой груди к выпирающему, твердому от возбуждения соску, прикусить, чтобы почувствовать дрожь, проклятая ширинка, как тебя расстегнуть... Осознание неправильности, иррациональности происходящего вдруг окатило его, словно над кроватью опрокинули ушат с ледяной водой. Стало очень холодно, потом — очень жарко. Голая гладкая грудь. Толстовка. Перед глазами встала картинка Паши, стоящего в ногах — Паша точно был в толстовке, когда заходил к нему в спальню. ...блядь. Вскинувшись, Костенко неверяще посмотрел на готового, послушного, податливого Пашу, распростертого на кровати, смотрящего на него с таким страшным, затягивающим возбуждением. Рой мыслей шумел, никак не желая упорядочиваться, и Сергей видел на периферии зрения, как начала изгибаться и оползать комната, но взгляд его был прикован к Паше. Голая грудь, молочно-белая в зыбком ночном свете, проступающий пресс... Отжавшись, Сергей выпрямился резко, как мог быстро, сел на пятки, отстраняясь. Полуголый неестественный, ненастоящий Паша уже приподнимался на локтях, тянулся к нему, источая манящее тепло, беззвучно прося вернуться к нему. — Сон... треклятый сон, ты сам — СОН, — бормотал Костенко то ли вслух, то ли про себя, и всё же не мог не заметить сторонним, объективным наблюдателем, каким реалистичным и тактильным был этот странный, немыслимый сон, и из каких же глубин подсознания надо было это вытащить... Одетый в одни только ненастоящие расстёгнутые джинсы ненастоящий Паша встал на четвереньки и замер напротив него, смотря в упор сияющими глазами, призывая. Предлагая. Костенко поднял руку и положил её ему на щеку. Тепло под пальцами, настоящее, живое... Можно ведь. Можно? — Ты же пустой, — пробормотал Костенко почти Паше в губы. — Ты фантик. Оболочка. Паша словно выпал из фокуса, задвоился, потом собрался вновь и медленно улыбнулся — так страшно, что к горлу Костенко подкатила тошнота. Покачав головой, и с силой повёл рукой влево, опрокидывая Пашу. Паша упал, и с Пашей упала вся комната, закрутившись какой-то невообразимой нечеловеческой спиралью. ...Сергей открыл глаза и уставился в тёмный потолок своей спальни. Сердце сбоило, выстукивало какой-то дебильный неровный ритм. На коже высыхал пот, воздух холодил голую грудь, а мышцы были так напряжены, что пришлось сознательно поэтапно расслаблять тело, вспоминая военные техники. Дверь была закрыта. На электронных часах горело три часа ночи. Вокруг стояла тишина. — Приплыли... — приподнявшись на локтях, Костенко обречённо посмотрел на красноречивый бугор под сбитым к поясу одеялом. «Сколько тебе годиков, Сережа?» — ехидно спросили в голове. «Видимо, недостаточно» — раздраженно ответил сам себе Костенко, отдёргивая одеяло и спуская ноги в мягких домашних штанах на пол. Подойдя к двери, Сергей бесшумно приоткрыл ее и заглянул в получившуюся щель. Паша мирно спал на диване, разметавшись и разбросав длинные конечности в разные стороны. Одна рука была закинута за голову — затечет — вторая валялась кистью на ковре, где-то за ней светлела в обтягивающей джинсине вытянутая на пол нога. Плед Паша во сне умудрился скомкать и затолкать куда-то себе под поясницу. Костенко невольно задумался, насколько тихим он был во время своего дикого сна. Вспышкой перед его глазами высветился гибкий, изнывающий, готовый на всё Паша, подающийся к нему, подставляющий шею... Штаны стали ещё более неудобными, чем до этого. Мысленно матерясь на всё подряд, начиная с самого себя, Сергей открыл дверь и бесшумно пошел по направлению к ванной.