этонемне

Паша дрожал. Он честно пытался остановить это, но не получалось — по телу то и дело прокатывала неконтролируемая волна дрожи, отдававшаяся приятной болью в ногах. Сознание туманилось. Лёжа на животе на застеленном ковре Паша то и дело ловил себя на том, что безотчётно сжимает пальцами расстеленную простыню. Негромкий хрипловатый голос говорил ему расслабиться, и Паша честно расслаблял тело – только чтобы через несколько секунд опять осознать, как напряжена его спина и как пытаются согнуться вытянутые ноги. Это было очень странное состояние, в котором тело напрягалось словно отдельно от него и не желало контролироваться сознанием. Он плохо соображал, кажется, спутал бы сейчас и правую сторону с левой. Паша чувствовал себя игрушкой. Послушной игрушкой в тёплых сильных руках, которые приподнимали, обхватывали, заставляли повернуться или откинуться. Перехватывали под руки, выгибали ему спину. Тянули на себя, мягко, плавно, потом резкий рывок — до щелчка. И тут же отпускали, оглаживая, прежде, чем он успевал испугаться. Тянули в сторону, скручивали, фиксируя чем-то — Паша не знал, коленями или может быть бёдрами. Давили настойчиво, плавно, рывок — до щелчка. Погладив, тянули в другую сторону. Потом вниз до щелчка. Вверх. Повернуть на бок и завести руку за спину — мягкое движение, рывок, щелчок. Чуткие пальцы на шее за ушами и под челюстью, он поворачивает Пашину голову до щелчка и проводит ладонью под затылком, укладывая его обратно лбом на пол. С такой же лёгкостью он мог бы свернуть ему шею. Его словно перебирали по косточкам, растягивая и выравнивая. Паша и не знал, что в теле столько мест, которые могут хрустеть или щёлкать. Ему даже было немного неловко, что он оказался в таком плохом состоянии. Совсем немного. Привычное восприятие реальности отошло на второй план, отдав передний образам, ассоциациям и голым, не анализируемым ощущениям. Паше казалось, что он большой музыкальный инструмент в руках у опытного настройщика. Пальцы подкручивали колки или мягко нажимали на клавиши, ослабляя или натягивая струны. Он потерял счёт времени и не смог бы уже определить, какой час, день и месяц за окном, вне этой уютной замкнутой комнаты, где спокойствие словно наполняло сам воздух. Тело податливо и чутко отзывалось на каждое прикосновение в обход сознания, так что ему оставалось только наблюдать. Мышцы уже не пытались напрягаться, расслабились под методичными и успокаивающими действиями. То и дело рёбра сводила какая-то ноющая, приятная судорога, к горлу подкатывал ком. — Дыши, — говорили ему, и Паша дышал. Выдыхал, прижимаясь лбом к полу — длинно, до конца, пока лёгкие не сжимались до боли. Медленно втягивал носом воздух замкнутого помещения, немного спёртый, пахнущий лимонным маслом. Вот только заплакать не хватало. Это было так похоже на прошлую тренировку — и так не похоже на неё. Ни капли агрессии, ни намёка на схватку, никакого желания подавить его физически и морально. Паша не представлял, что он способен держать так крепко, но мягко. Направлять так уверенно, но заботливо. Он не знал, что и почему испытывает, и не очень уже хотел знать. Ему было хорошо и тепло. В какой-то момент он всплыл на поверхность реальности и обнаружил себя прогибающимся мостиком к потолку — ступни касались пола, под спиной были подставлены колени, а вытянутые закинутые за голову руки цепко держали сильными пальцами. Он словно был натянутым луком, прогибался так сильно, что мог бы увидеть перевернутую комнату, шторку и свои оставленные у входа кроссовки, если бы открыл глаза. Ему даже казалось, что он их открывал, но всё равно вокруг была тёплая уютная темнота. Ему казалось, что лопнули какие-то стягивающие грудную клетку ремни, и только теперь он был по-настоящему свободен. Его отпустили, усадили на пол на свои же согнутые ноги и обняли под грудь, притягивая к себе. К горлу почему-то снова подкатил ком, но у Паши уже не было сил сдерживаться. Он как-то по-детски всхлипнул и откинулся назад, прижимаясь всем телом — поясницей, спиной, лопатками, зацепился пальцами за обхватывающую его руку и положил голову назад на плечо, расслабив шею. Сергей замер. Наверное, это тоже была какая-то важная поза. Наверное, он хотел вытянуть ему руки или плечи, починить что-нибудь ещё в его теле, но Паша осознал, что просто умрет, если не прижмётся к нему прямо сейчас, если не растворится в тепле его тела, притираясь как можно ближе. Он не хотел открывать глаза, не хотел даже дышать, опасаясь, что всё это закончится, осыпется зеркальными осколками, оставляя его наедине со своими слезами и стыдом. Обнимающие его руки прижали чуть сильнее, и Паша всхлипнул ещё раз, чувствуя, как ходят ходуном ребра. Он повернул голову и уткнулся лбом и носом в горячую шею. «Не отпускай». — Паша?.. — голос отозвался едва ощутимой вибрацией, Паша потёрся носом. «Что ты со мной сделал». «Я сошёл с ума». «Я готов на всё, я сделаю для тебя что угодно, только... — Не отпускай меня, пожалуйста, — получилось совсем тихо, на выдохе, но всё-таки вслух. Всё. Сказал. По коже мазнула щетина, Сергей повернул к нему голову, прижался ко лбу — губами? — Я не могу, Паш, — так же тихо ответил он, тёплый короткий выдох коснулся кожи. — Нельзя. ...Паша открыл глаза. Зашевелился, пытаясь заставить тело работать. Тело отказывалось работать, телу хотелось лежать ещё вот так, откинувшись, расслабившись, чтобы обнимали и целовали в лоб, но сказанное «Я не могу» и «Нельзя» вошли стальными прутьями в уши и пустили волну ледяного холода. Надо было заканчивать это, надо было вставать и уходить. Руки послушно отпустили, не пытаясь удержать, когда он подался вперёд, пытаясь выбраться из опутывающих объятий. Паша кое-как поднялся на колени, ноги не держали. Сергей хотел поддержать его, но Паша вырвался и всё-таки смог встать. Его повело, он схватился за койку и какое-то время не двигался, пережидая, когда всё вокруг перестанет кружиться. Надо было идти, сейчас, до того, как окончательно захлестнёт жгучий, всепоглощающий стыд, выедающий внутренности, расползающийся коррозией по мозгу. — Я не могу, — повторил Сергей совсем рядом. Паша открыл глаза и посмотрел на стоящего рядом Сергея — он уже не пытался касаться его, не пытался потрогать за плечо или взять за запястье, просто стоял и смотрел. Паша подумал, что никогда не видел у него такого растерянного, почти беспомощного лица. Он едва смог подавить внезапный, совсем не свойственный ему приступ раздражения и злости. — Я и с первого раза понял, — ответил Паша как можно более ровно, не понимая, в жар его бросает или в холод. Дойти до двери, сунуть ноги в кроссовки, не смотря на него, не оборачиваясь. Зашнуровать как попало, просто чтобы не болтались. Запихать шнурки внутрь. — Сколько я должен за массаж? — Паша... — Сколько? — оборвать резко, не дай бог снова скажет, что он не может или что ему нельзя. — Иди, — коротко ответили ему после паузы. Паша выпрямился и всё-таки посмотрел на Сергея. Тот стоял, скрестив руки на груди, босые ноги проминали оранжевое полотенце на полу. Смотрел низко, исподлобья, не мигая. Паша взял скинутую в угол сумку и вышел, едва разбирая перед собой дорогу. Он чувствовал себя так, словно ему только что зачитали смертельный диагноз и сказали, что не будут лечить, потому что нельзя.