этонемне

Ничего, отойдёт. Осознает, перебесится, замкнётся, походит какое-то время обиженный — и отойдёт, такие краши не бывают сильными. Ему же только на пользу пойдёт. Костенко был даже рад, что так получилось. Наконец-то со всем разобрался, понял, что Паша по какой-то невообразимой причине действительно проникся им, Паша тоже, видимо, это понял. Сергей дал ему понять, что ничего не получится, и это Паша тоже, конечно, понял. Никаких недомолвок больше не осталось, только последствия, с которыми надо будет как-то разобраться, сгладить, разрешить — и вернуться к привычной жизни, какой она и должна была быть. Паше, конечно, сейчас не позавидуешь — понять, что влюбился в мужика, и получить от ворот поворот в один день, почти одновременно. Хотя, может, он давно подсознательно знал об этом. С какой готовностью он всегда шёл у него на поводу, делал всё, что говорил Сергей, слушался с полуслова, смотрел так, как будто глаза у Паши были изнутри подсвечены светодиодами. Может, и догадывался. Это Сергей всё списывал на юношеский максимализм и восторженную натуру. В конце концов, что это, если не восторженная натура? Но ничего, отойдёт, оно быстро проходит. Главное сейчас не трогать его, не напоминать о себе, сократить контакты до минимума, дать ему отвыкнуть. Сейчас экзамены, окунётся с головой в подготовку, выбросит всю эту чушь. По-хорошему ещё бы обидеть как-нибудь, чтобы точно обжечь, чтобы поревел какое-то время, думая, что жизнь закончена — и успокоился. Вспоминал бы только с раздражением. Стал бы снова собой, обычным Пашей, нашёл бы себе новую девочку-блондинку. Нет, ну как всё-таки Паша умудрился, в него, в зэка, в дурного, поломанного, которому кровь с рук до конца жизни не смыть... Еще один окурок отправился в переполненную пепельницу, выдавливая из неё своих потухших братьев по несчастью. Сергей раздраженно смахнул пепел с подоконника на бетонный пол. Он стоял на балконе лестничной клетки, поднявшись на девятый этаж — здесь редко кто-то появлялся, а меньше всего Костенко хотел сейчас кого бы то ни было видеть. Июньский вечерний воздух уже холодил плечи, в домах вокруг зажигались окна, небо темнело. Сергей вытащил из пачки последнюю сигарету и закурил, с силой затянувшись. Какая это была уже по счету? Десятая? Двенадцатая? Ему казалось, что он весь уже состоит из никотина, дым наполняет лёгкие, мешается с кровью, проникает во все ткани до костей, до печёнок. Он весь состоял из горького дыма. Только сейчас Костенко вспомнил, что так ничего и не ел с утра. Может быть, поэтому так сводит живот, а не от странного, иррационального ощущения, что он что-то безвозвратно потерял. Вот было оно тут, в руках, твоё, а ты — потерял. Он всё ещё чувствовал тепло Пашиного тела, как Паша коснулся его носом и прижал к себе руки, цепляясь слабыми пальцами. Пересилил себя, перешагнул через бог знает сколько барьеров, стереотипов, внутреннее осуждение, чтобы отдать себя ему в руки добровольно, и как объяснить ему, что ты бы многое отдал за то, чтобы удержать его, чтобы действительно не отпускать ни на секунду? Как объяснить, что теперь многое отдал бы, чтобы просто быть рядом, но нельзя, нельзя. «Тебе же даже восемнадцати нет. Мальчишка. Глупый любопытный щенок. У меня же ни чувств, ни эмоций не осталось, выгорело всё давно, да и тогда любить не умел. Не смог бы дать того, что хочешь, даже если бы не было всей этой канители со временем и аварией». Сергей выдохнул, наблюдая, как дым растворяется в воздухе. Вдалеке внизу жёлтой цепочкой зажглись вдоль улицы фонари, на площадку пришли какие-то подростки, чей громкий смех было слышно даже отсюда. Костенко невольно задумался, где сейчас Паша. Наверное, сидит дома, прокляв всё на свете, и себя — в первую очередь. Больно, наверное. Больно, но надо. Живот опять свело, Сергея замутило, к голове подкатила тупая боль. Он поморщился, растирая большими пальцами виски. Раз Паша смог, раз Паша оказался достаточно сильным, чтобы признаться себе, стоит и тебе осознать, что тогда, держа его бережно, крепко, ты не хотел его трахнуть. Не хотел затащить в постель и не отпускать, пока он уже не сможет ходить, не сможет даже сидеть и разговаривать сорванным голосом. Тебе хотелось защищать его. Оградить от всего мира. Дать понять, что он важен, что он нужен ему — наверное, куда сильнее, чем он сам нужен Паше. Паша молод и впечатлителен, влюбленность пройдёт очень быстро, но ты-то куда, старый дурак?.. Размышления прервал звонок телефона из заднего кармана штанов. «Паша» — подумал Сергей ещё до того, как посмотрел на экран. Подумав, решил не брать. Паша звонит либо извиниться, либо накричать — сейчас Сергей мог представить и такое. Ни то, ни другое никому из них сейчас не нужно. Да и вообще, наверное, лучше больше с ним не разговаривать. Хотя бы какое-то время. Сергей молча стоял и смотрел на вибрирующий в руках телефон, испытывая желание отпустить пальцы и уронить его с балкона вниз, чтобы пролетел девять этажей и разлетелся по кусочкам на асфальте. Паша, как всегда, был настойчив. «Упёртый», — усмехнулся Сергей. Телефон замолчал, высветив оповещение о непринятом вызове, и Костенко незаметно для себя облегченно выдохнул. Затушил последнюю сигарету, методично собрал раскиданные им же вокруг пепельницы окурки в горку и собрался уже пойти хоть что-то поесть, чтобы не было так тошно, но тут телефон зазвонил снова. Сергей ответил раньше, чем успел остановить себя. — Да? На том конце что-то шумело, в уши отдавался громкий, быстрый ритм, доносились искаженные басы. — Паша? — А, вы всё-таки т-там, — голос был почти неузнаваем — низкий, неуверенный, с растянутыми гласными. Костенко нахмурился, в грудь изнутри стукнулась тревога. — Паша, ты в порядке? — Нет, — ответил Паша и почему-то засмеялся. — Нет, Сергей Кос-тен-ко, я не в порядке. А может и в порядке. Тут как посмотреть. «Да он пьян», — понял вдруг Сергей, и ноги сами понесли его через лестничную клетку к квартире. — Что происходит? Где ты? – В клубе, — ответил Паша с некоторым запозданием. — Я в клубе. Тут шумно, музыка. Люди. Сергей, пожалуйста... – Что? — открыв дверь, Костенко кинулся в гостиную, на ходу снимая мягкие штаны и оглядываясь в поисках джинсов. — Тебе помочь? Забрать тебя? – Пожалуйста, уйди из моей головы. Сергей замер посреди комнаты. Низкие барабаны звучали тамтамами, словно какое-то затерянное в дебрях джунглей племя, готовящее ритуал. — Слышите? Вы меня слышите? — в соскальзывающем с окончаний слов голосе Паши почувствовалась неуверенность, словно он испугался, что Сергей бросит трубку и не станет с ним больше общаться. — Слышу. — Уйдите из моей головы, пожалуйста. Я не могу больше о вас думать. Или про вас? О тебе, в общем, я не могу больше думать о тебе. И не думать не могу. Видишь, какая хрень. — Паша, ты пьян, — удерживая трубку ухом, Сергей натянул джинсы, оглянулся в поисках ключей от машины. — Скажи мне, где ты, я тебя заберу. — То есть теперь тебе вдруг стало не похуй на меня, да? Костенко зажмурился. — Паша, мне не... — Да ладно, что уж, я уже понял, что вы не можете и нельзя и вот это вот всё, — Паша куда-то отстранился, его стало почти не слышно. Сергей вслушивался, концентрируясь до боли, пытаясь уловить исчезающий голос. — ...я смешной, наверное, да? Вообще обхохотаться — запал как девка, — Паша хрипло рассмеялся, и Сергея почему-то пробрало дрожью от этого смеха. — Где ты? В каком ты клубе? — Прикиньте, я тут сидел, а ко мне мужик подкатил. Тут, в клубе, не нельзя. Тут можно, — Паша опять засмеялся, потом закашлялся. — Но Лёша сказал, что этот нормальный. Есть какие-то отбитые... а этот нормальный. Тошнота снова подкатила к горлу Костенко, он заморгал, пытаясь избавиться от чёрных точек перед глазами. Почувствовав, как охватывает паника, он попытался успокоиться. Паниковать было нельзя. — Паша, не разговаривай ни с кем, слышишь? Выходи оттуда, поезжай домой, если не хочешь, чтобы я тебя забрал. Уходи сейчас, ты меня понял? — Мне всё равно уже, — внезапно ответил Паша куда менее пьяным и более грустным голосом, чем до этого. — Я хочу пойти с ним. Он что-то там про друга говорил, типа им третий нужен или что-то такое. Не знаю, что они хотят с этим третьим сделать, но он большой такой. Знает, наверное, что делать. Если не понравится — так только лучше будет. Паника превратила пол в зыбучие пески и теперь затягивала Сергея в себя — по щиколотки, по колени, по пояс. — Паша. Не вздумай. — Я уберу тебя из своей головы, — сказал Паша прямо ему в ухо — и отключился. — Паша!.. Сергей посмотрел на экран, словно надеялся, что там ему покажут место пребывания абонента. Не показали. «Как же так, как же я это не...» — Твою мать, Паша, какого хрена ты творишь, — бормотал Костенко, сбегая вниз по лестнице, слушая гудки снова и снова. Паша не отвечал. Только бы не выключил телефон, тогда найти его будет вообще нереально. Выскочив на улицу из парадной, Сергей по инерции пробежал пару шагов, потом остановился, крутанулся, озираясь. Мозг лихорадочно работал. Он готов был ехать куда угодно, но куда? Какой-то клуб, да таких клубов по Москве... Бесполезно даже пытаться вычислить по расположению, за это время Паша мог забраться в задницу мира. Надо было подсадить ему маячок, пока была возможность. Надо было загнать трекинг ему в телефон. Не надо было его оставлять. Скинув очередной бессмысленный вызов, Костенко крутанулся ещё раз, пытаясь взять себя в руки. К горлу подкатил гнев бессилия. Перед глазами стоял пьяный Паша, уходящий с каким-то большим мужиком. Хищники, скотины, тоже мне, нашли хастлера. Он небось и напился-то так первый раз в жизни. «Думай, думай, думай...» — крутилось в голове, и тут Сергей замер, смотря на смеющихся подростков под одиноким жёлтым фонарем в глубине двора. Решение возникло спонтанно — всплыло откуда-то изнутри, из дебрей памяти. Такое пыльное и старое, как будто всё это время только ждало своего коронного часа — напомнить о себе сейчас. «Он может и не помнит уже...» — подумал Костенко, открывая адресную книгу. Долистав до буквы «Л», он подумал ещё какое-то время, листнул ниже на «С», и набрал кнопку вызова. Лиса взяла трубку почти сразу, но ответила крайне недовольным голосом, ярко свидетельствующем о том, что Костенко нарушил какое-то приятное времяпровождение: — Что случилось, капитан? Времени на вежливость и обмен любезностями у Сергея не было. — Ты следишь за Пашей? — Что?.. — Проснись, твои люди следят за Пашей сейчас? — спросил он, непроизвольно повышая голос. Кто-то мелькнул в окне первого этажа и закрыл форточку. Александра молчала в ответ, и за каждую секунду её молчания Костенко всё сильнее хотелось её удавить. — Он же был с тобой, — наконец ответила она. — В смысле? — Он был с тобой, — повторила Александра. — Он сел в твою машину. Я не слежу за ним, когда он с тобой, я думала, это самое... «...безопасное место для него» — продолжил за неё Костенко, в сердцах скидывая вызов. Дым словно всё ещё горчил в горле, хорошо хоть пальцы не тряслись. Дожили. Глубоко вдохнув и выдохнув несколько раз, Сергей направился к машине, решив, что от бестолковой беготни под домом толку будет ноль. Сев за руль, он какое-то время смотрел вперёд, почти физически чувствуя, как утекают секунды. Потом всё-таки вернулся в телефонной книге до «Л» и набрал номер. Он мог давным-давно забыть. Он мог поменять телефон. Он может быть за границей. Он может быть уже мёртв. ...трубку взяли. Ответили усталым голосом: — На связи. Костенко открыл рот, чтобы поздороваться, но почему-то промолчал. Что-то непривычное сжало сердце, и он не сразу понял, что это был стыд. Он позвонил в другую жизнь, из которой его изгнали раз и навсегда — жизнь, в которой не было места ни ему, ни его просьбам. — Говорите, я слушаю, — терпеливо повторила трубка. Он и не собирался никогда звонить по этому телефону, но других вариантов у него не осталось. — Здорово, — сказал он, барабаня пальцами по рулю. На той стороне замолчали, даже, кажется, дышать перестали. Сергей ждал. Он не удивился бы ничему — если бы его сейчас послали, стали бы угрожать, посмеялись бы над ним или просто бросили бы трубку. Но собеседник оправился по-военному быстро, ответил нарочито спокойным голосом: — Ну здравствуй, Серёжа. Давно я тебя не слышал. — Но узнал. — Такое забудешь, — усмехнулись на той стороне. — Чем обязан? Стоило бы поговорить с ним, наверно, расспросить о его жизни, о семье, женился ли снова, как дела у дочери, здорова ли мама. Вместо этого Костенко просто спросил: — Ты можешь отследить для меня один номер? На той стороне трубки воцарилось красноречивое молчание. — Президента, что ли? Нашего, чужого какого? Может, корейского? Или кого-нибудь из секретников тебе найти? — Нет, это не агент и он не разыскивается Интерполом, не волнуйся, проблем на работе у тебя не будет. Просто пацан. Мне нужно знать, где он сейчас. Можешь его найти? Он почти видел его лицо, это сдерживаемое удивление, широко распахнутые чёрные глаза. — Серьёзно? И на это ты тратишь свой единственный долг? Вычислить тебе пацана по телефону? Я думал, ты попросишь меня чей-то труп спрятать или отмазать тебя от вышки... — Послушай, мне не надо никого прятать и ни от чего отмазывать меня тоже не надо, — Костенко устало потёр лоб. — Всё, о чём я прошу тебя — быстро пробить по своим военным каналам местонахождение телефона, и мы в расчёте. Ты можешь это сделать? — Могу, — ответил собеседник после короткого молчания. — Скидывай номер, через пять минут будет тебе адрес. — Спасибо, — выдохнул Сергей. — Ты по-прежнему умудряешься меня удивлять, — он качает головой и дёргает уголком рта. — Я сам себя, блядь, умудряюсь удивлять... — пробормотал Костенко. — Серёж? — позвала трубка прежним, каким-то давно забытым голосом, в котором не было холода и наигранной бодрости, который звучал удивительно искренне. — Да? — Ты в жопе, да? — тепло и почти сочувственно. — В жопе, Валь, — невесело усмехнулся Костенко и повторил тише, уже отключившись: — В полной жопе. Адрес прислали уже через три минуты. Сергей завёл двигатель, пытаясь не обращать внимание на странную волну ностальгии, поднявшуюся из глубин памяти. Сейчас для неё было не время.