этонемне

Музыка наполняла его от макушки до кончиков пальцев. Ритм стал его сердцебиением. Четверти, восьмые и шестнадцатые расселись на натянутых связках, словно на нотном стане, щекотали его изнутри точками стаккато и гладили выгнувшимися дугами легато. Музыка бежала по венам, стремительный артериальный мажор на ходу транспонировался в венозный минор и обретал сине-бордовый оттенок. Музыка разъедала его кости, лишая их крепости, и сама становилась костями, заполняла собой весь его скелет, превращая его в гибкое, гуттаперчевое существо, изгибающееся в такт, шагающее на сильную долю. Он ускорялся, повинуясь крещендо, послушно замедлялся на димидуэндо и возвращался на коду — до тех пор, пока музыка не разрешала следовать дальше. Ощущал нутром уют терций и зудящий раздражающий диссонанс секунд. Каждая пауза — вдох. Каждая триоль — сбитый шаг. ...кажется, в клубе играло тогда что-то другое. Плавая между сном и реальностью, Паша пытался вспомнить, выцепить это воспоминание из месива образов, цветов, звуков и запахов, но оно всё время ускользало. Он помнил, как забавно преломлялся фиолетовый свет в светло-жёлтом напитке в стопке на стойке. Их стояло перед ним девять штук. Или семь? Почему он вообще их заказывал? Это всё алкоголь, — понял Паша, ёжась от низких аккордов аккомпанемента внутри, где-то в животе. Алкоголь впустил музыку в его тело и сознание, заменил ей кровь и провёл в самые отдаленные закутки памяти. У скрипичного ключа ананасовый привкус. Музыка глушила горечь, от которой мутило — до тошноты сводило грудь и желудок. Паша вслушивался в музыку, дышал ею, хватался за выскальзывающие из пальцев ферматы, карабкался по диезам и цеплялся за бемоли, только бы удержаться на краю и не рухнуть с головой в едкое море горечи. Паша чувствовал, что его пробивает пот, бросает из жара в холод, но не мог понять, какого именно его и где он сейчас на самом деле. Фиолетовый свет преломлялся, растворялся и рассеивался в стопках. Чья-то рука с красивыми накрашенными ногтями гладит его по плечу. Паше очень плохо, Паша не чувствует себя и своего тела, Паше кажется, что как только музыка закончится — он умрёт. Паша знает, кто мог бы закончить это безумие. Оборвать монотонную, сводящую с ума мелодию, петляющую по извилинам мозга. Уже соскальзывая в едкую горечь, Паша чувствует его взгляд где-то совсем рядом, Паша поднимает голову и видит его глаза. Ему протягивают руку за секунду до того, как усталость в Паше перевешивает желание сопротивляться нисходящему пассажу. С грохотом падает крышка рояля. Тишина ощущается так, словно из его тела в один миг пропало всё, оставив только пустую оболочку. Какое-то мучительно долгое время Паше кажется, что он умер. Нет, даже не умер — закончился, оставшись только стремительно гаснущим послезвучием. Потом что-то появляется на фоне, издалека, едва слышно, постепенно набирая силу, пока Паша вслушивается в этот белый шум. Дождь. Это шипит дождь, растекаясь по асфальту, омывая каменные мешки дворов. За спиной холод, впереди — спасительное тепло. Его целуют. Он знал, что сам повернул в эту сторону, сам шагнул вперед первым там, где была натянута незаметная леска. Задень её — и весь мир перевернётся, перекрутится три раза и уже никогда не будет прежним. Паша сам на неё наступил, специально. У него всё ещё кружилась голова и земля уходила из-под ног, даже холодная стенка за спиной качалась, норовя накрениться под ним. Паша сам полез, словно шагнул в четвёртый реактор той самой атомной станции без костюма химзащиты. Не мог не шагнуть. Умер бы, если бы не шагнул. Разница невелика — теперь умрёт тут, но как же хорошо и правильно было целовать его, отвечать ему, открываться ему, поддаваться настойчивым, собственническим действиям. Чужое желание плавит кожу, норовя пробраться внутрь, своё — шпарит сполохами, пытаясь вырваться наружу, и Паша стонет, чувствуя, что скоро он пойдёт трещинами и расколется по частям, как пережжённая глина. Ему хочется ещё немного. Чуть-чуть. Совсем немного не повредит. Сигаретный привкус въедается в десны, горчит на языке, и какое-то пошлое чувство расцветает красными кляксами на внутренней стороне век. Всё оказалось очень просто — изъять душу и отдать другому. Примет — будешь жить, не примет — умрёшь. Примитивно, даже до уравнения не дотягивает. Паша думал, что умрёт, но нет, кажется, всё-таки будет жить. Повезло. Капли сползают по лбу, по шее — то ли дождь, то ли пот, тело почему-то лихорадит и трясёт, хотя Паша уже спокоен. Что пьяный — не страшно, и что промок насквозь — ерунда, что не может вспомнить, какой день недели или хотя бы понять, где он — всё неважно. Важно только то, что ему говорит этот голос. «Я приехал за тобой». «Поехали домой». «Я хочу тебя». «Пойдём». Слова высвечиваются, словно путеводные маяки, болтаются латеральными знаками, обозначая ему фарватер. Всё было настолько просто, что Паше даже показалось это смешным, и он попытался рассмеяться, но почему-то закашлялся — кажется, вода попала в лёгкие, потекла по гортани, проникла внутрь и расползлась щупальцами. Он смеялся и смотрел в небо, впуская в себя дождь. Дождь очищал, отрезал от прошлого, прощал все грехи и милостиво разрешал делать всё, что хочешь. Паша хотел войти в его мир, запереть его на ключ и не выходить никогда. Паше открыли дверь. Паша шагнул внутрь. Ему было страшно и стыдно — и в то же время совершенно спокойно, словно он был ребёнком в утробе, знающим, что внешний мир неизбежно его получит. Он осознавал, что рано или поздно окажется с ним. Под ним. На нём. Отдаст тело вместе с душой, принимая в себя, и тогда уже ничего не останется у него своего, всё будет передано в сильные уверенные руки. Горячие пальцы скользят по животу, стаскивая футболку. Цепляют пряжку ремня. Паша пытается приподняться, но его взгляд слишком тяжёлый, давит, прижимает, откидывая обратно. Паше хочется говорить «Я люблю тебя» каждую секунду, но Паша сдерживается. Это всё, на что у него хватает сил. Наверное, глупо об этом говорить. Чужое желание притирается к коже, словно лижет языками пламени, и Паша готов сгореть, если он захочет. Паша готов быть мягким и послушным — это очень просто, когда ты передал себя другому и больше ничего не решаешь, потому что другой знает лучше. Он не трогает Пашу. Скручивается вокруг, как дракон вокруг сокровища — плотно и надёжно, не выпуская изнутри и не допуская никого извне. Огонь оседает золотой чешуёй, бликующей на тёплых упругих боках. Где-то высоко бьётся под потолком изломанная чёрная птица, и Паша пытается рассмотреть в темноте, чьи это крылья. — Ты не уйдёшь? — Нет. Птица распадается на ворона и лебедя, оба взмывают в светлеющее небо — здоровые и сильные. Паша наконец спокоен и счастлив. Когда он открыл глаза, в комнате было уже светло. Какое-то время он следил за пляшущей по потолку игрой света и теней от деревьев за окном, пытаясь воссоздать события прошлого дня. В голове было на удивление тихо, настенные часы отмеряли чёткие секунды. В висках кололо, во рту был какой-то отвратительный привкус, тело было липким. Кое-как приподнявшись, Паша понял, что лежит в одних трусах на скомканном одеяле, подушка и вовсе валялась на полу. Закашлявшись, он с трудом сел, потер слезящиеся глаза. Бельё под ним было грязным, как будто он спал на нём уже месяц, хотя Паша точно помнил, что менял его не далее как пару дней назад. Он провёл рукой по простыне — та была странная на ощупь, словно он полночи провалялся в лихорадке и промочил её насквозь. В голове всплыли отрывистые воспоминания — музыка, пожирающий кожу огонь, сигаретный дым... Пашу пробрала дрожь. Он прислушался к себе. Чуть ломило суставы, слабо ныли мышцы ног, что-то щёлкало в шее, но в остальном, если простуда и подстерегала его после вчерашней беготни под дождем, иммунитет справился. День всплывал в памяти клочками, разрозненными пазлами, которые приходилось крутить, вертеть, пристраивать друг к другу, проверяя, подходят ли. К пазлам примешивались смазанные образы из сна, так что Паше приходилось отсеивать их, пытаясь восстановить в памяти события. Сознание барахталось в каком-то тёплом, вязком, но приятном чувстве стыда. Так, наверное, должны себя чувствовать провожаемые в спальню молодожены — все знают, зачем они туда идут и что они там будут делать, и об этом не принято говорить вслух, но оно столь же естественно, как и сама свадьба, как и соединившаяся пара, как и любовь как таковая. Детали стёрлись из памяти, но Паша помнил и, что важнее — ощущал каждой клеточкой своего измученного за ночь тела основное. Он был обижен и пьян и потому решителен, как никогда. Сергей приехал за ним, непонятно как отыскав его в ночной дождливой Москве. Они целовались в какой-то подворотне, и Паше было одновременно холодно и очень жарко от его губ и того, как решительно его прижимали к стене. Он чётко помнил, что, несмотря на своё помешательство, опасался физического контакта, но стоило Сергею перехватить инициативу — всё стало так легко и просто, что было уже непонятно, как же он не целовал его до этого. Охуеть, конечно. Сдохнуть, конечно, можно. Лёшка не поймет. Да никто не поймет, он сам до сих пор не понял, как это вообще. Чтобы встало от одного поцелуя, да так, что колени подогнулись, что он готов был на что угодно — ехать, подставляться, отдаваться, да пусть делал бы что хотел. — Охуеть, — почему-то повторил вслух прошлый Паша, который всё ещё был уверен, что ему нравятся невысокие послушные нежные девочки со светлыми волосами и мягкими губами. Но прошлого Пашу быстро вытеснил Паша новый, который успел освоиться в его теле и, кажется, уже чётко знал, кого он хочет. Он даже смог признаться. Он провёл его к себе в дом. Он был готов отдаться ему на своей же постели, господи помилуй. Застонав, Паша наклонился вперед и закрыл лицо руками. Стыдно? Стыдно, конечно. Но это ощущение было в сто, в тысячу раз лучше, чем та разъедающая тоска, которую он чувствовал вчера. Потому что теперь он был не один. Теперь у них была тайна, одна на двоих. Паша всё ещё чувствовал его горячую ладонь на мокрой щеке и ведущий по губе палец. Ощущал, как царапается щетина, как крепко его держат, перехватывая инициативу, подчиняя, подавляя, прикусывая губу. В ушах стояло его «Пашенька» — ласковое, вкрадчивое, почти угрожающее. Сергей не прогнал его. Не оттолкнул. Обнял и принял. Привёз сам сюда, раздел, накрыл, не коснулся и пальцем. Какая-то часть Паши жалела об этом, потому что в глубине души он опасался, что таким решительным и смелым, как вчера, будет ещё нескоро. Другая часть Паши пребывала в немой благодарности. Но главным было то, что чем бы ни были эти странные, слишком сильные для его привычной ровной жизни чувства — они были взаимны. Паша знал это. Чувствовал. Поэтому он пришёл к выводу, что теперь, в это солнечное летнее утро, всё стало гораздо сложнее и одновременно гораздо проще. Вчерашний день не был концом этой дикой, плохо придуманной истории — он был началом чего-то совсем нового, о чём Паша не имел ни малейшего представления, но к чему был абсолютно готов. Паша отнял руки от лица и выпрямился. Откалибровать сознание получилось, синхронизировать в окружающей действительностью тоже. Он был спокоен. Теперь надо было найти Сергея — он должен быть где-то рядом, он же обещал быть рядом — и поговорить с ним, уже в здравом уме и трезвой памяти. Извиниться, конечно, за вчерашнюю истерику, что сбежал, в клуб этот забрался, ехать с кем-то намылился, как вообще... Но главное — поговорить, чтобы Сергей не сомневался, что всё высказанное им не было бредом напившегося старшеклассника, чтобы понял, что теперь, по пробуждению, Паша настроен ещё серьёзнее, чем вчера. Взяв лежащий на тумбочке телефон, Паша чертыхнулся, увидев трещину через весь экран. Происхождение трещины осталось за пределами его памяти, но телефон включился, чему Паша обрадовался. Конечно, странно было ожидать, что Сергей останется с ним в прямом смысле слова и будет ждать его на кухне, готовя яичницу или горячие бутерброды — у него полно других дел, но Паша всё же на всякий случай обошёл квартиру в тайной надежде, даже родительскую спальню проверил. Никого, и ни следа присутствия чужого человека, словно он и не приходил. Профессионально. Паша проторчал в душе в два раза дольше обычного, приводя себя в порядок — намывался всеми гелями и шампунями, которые стояли в мамином шкафчике, чистил зубы столь усердно, что заболели десны. Несколько раз тянулся к бритве, но потом всё же оставил её в покое — стоило бы спросить, как ему нравится, да и было бы что там сбривать... Чистый, вкусно пахнущий какой-то парфюмерией, Паша завернулся в мягкий халат и вышел на кухню. Её тоже заливало солнце, легкий ветер играл с занавесками полуоткрытого окна, холодил мокрые волосы. Никуда не торопясь, медленно и торжественно Паша заварил себе кофе, нарезал удивительно ровных бутербродов и выставил всё это на стол, затем сел сам и набрал Сергея. Надо было встретиться с ним. Договориться о времени и месте, встретиться и всё обговорить, как взрослые люди. Лучше бы, конечно, Сергей пригласил его к себе и выполнил всё то, о чем говорил вчера в подворотне — Паша мало запомнил, но почему-то знал, что там было что-то очень неприличное и горячее. Чисто технически он понимал, как и каким образом занимаются сексом мужчины, иногда смотрел гей-порно (все ведь иногда смотрят гей-порно, да?) и процесс в общих чертах представлял. Впрочем, и этих общих черт в переложении на слова Сергея о «трахать тебя во всех позах» хватало, чтобы живот обдало тягучим теплом. Забить на всё, распластаться по этой его кровати и пусть делает что хочет. Он же обещал, что будет хорошо, а кому вообще верить, если не ему... Когда Сергей не ответил на третий звонок, Паша решил, что он, наверное, занят по работе, и написал сообщение, чтобы не отвлекать: «Позвони, когда освободишься». Подумав, дописал и отправил следом ещё одно: «Я не передумал». Потом Паша честно сел за учебник, логически рассудив, что если всё пойдет по плану, у него будет не так много времени повторять материал к экзамену, а он сейчас скорее был готов завалить экзамен, чем отказаться от нарисованных планов. На самом деле, конечно, Паша сел ждать. Когда Сергей не ответил и через несколько часов, Паша рискнул отправить еще одно смс — «У тебя всё в порядке?». Нет ответа. Паша перестал притворяться, что читает, и набрал Сергея ещё раз. На этот раз сигнал даже не прошел — ему объявили, что телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. То же самое повторилось ещё несколько раз. Паша понимал, что это ещё ничего не значит, что у него могут быть дела. И наверняка ничего серьёзного, потому что если бы это было что-то серьёзное, Сергей бы предупредил Пашу. Предупредил бы? Уж после вчерашнего-то?.. Паша снова попытался читать, но строчки никак не желали усваиваться — более того, ему стало казаться, что он забыл даже то, что до этого знал идеально. Плюнув, Паша кинул учебники в сумку, влез в шорты и футболку и пошёл на лестницу. Улица встретила ослепительно-ярким солнцем и насыщенно-голубым небом. Паша даже решил бы, что вся вчерашняя гроза ему приснилась, если бы асфальт, машины, деревья и кусты не были такими чистыми. Всё вокруг сияло, как новенькое, солнце блестело в стеклах окон и отражалось от полированных боков автомобилей. Какая-то девочка сидела у поребрика с зеркальцем в руках и пускала солнечных зайчиков в прохожих, заливисто смеясь. Воздух дышал радостью и беззаботностью, какие бывают только летом, когда хочется свалить из большого города к морю и гулять по набережной босиком, подставляя лицо ветру. Паша не хотелось свалить к морю. Паше не было радостно или беззаботно, как он ни щурился на солнце, пытаясь поймать летнее настроение. Бредя в сторону набережной, Паша набрал Сергея ещё раз и всё-таки решился задиктовать сообщение с просьбой перезвонить ему, когда он освободится. В конце концов, им надо было поговорить, что такого срочного могло возникнуть у него? Он мог написать или хоть как-то предупредить. А если с ним что-то случилось? Стоя у парапета, Паша смотрел на искрящуюся солнечной чешуёй рябь и чувствовал, как воздух начинает давить на плечи, сдавливать, как будто вокруг начали надуваться огромные воздушные шары, зажимающие со всех сторон. Паша даже пошевелился, чтобы избавиться от этого странного фантомного ощущения, но оно очень быстро вернулось вновь. Поморщившись, он медленно пошёл вниз по набережной, непроизвольно направляясь в ту сторону, где они когда-то гуляли с Сергеем, где тот купил ему квас и рассказывал про Чернобыльскую аварию. Мимо Паши разъезжали на роликах, скейтах и велосипедах, и он вяло подумал о том, что стоит уже достать свои ролики, прокатиться хотя бы пару раз для разминки, потому что скоро июль и их с Лёшкой традиционные многочасовые ночные марафоны. Он подумал и о том, что надо не забыть завтра сходить на консультацию перед экзаменом. Он шёл и старательно думал о многих разных вещах, прилежно сжимая в руке учебник, зажав пальцем страницу, на которой остановился — и ни разу так и не посмотрев в него. Прошло уже несколько часов, и не замечать тревогу в груди становилось всё сложнее. В мозгу крутилось красочное украшенное лампочками колесо, на котором всё время выпадали разные вариант объяснения стоящей в эфире тишины. Поворот — стрелка показывает на «У него что-то случилось с телефоном». Почему нет, думает Паша, бывает такое, мало ли. Потерял, забыл, выронил, утопил, разбил, полно вариантов. Еще поворот, издевательски крутятся пёстрые лампочки, напротив стрелки зависает «Забыл про тебя». Маловероятно, думает Паша, нервно сглатывая. Скорее следующий вариант — «Испугался», осознав, что Паша несовершеннолетний и что его вообще за это дело могут посадить. Но Сергей рационалист, думает Паша, надеясь, что знает Сергея достаточно, чтобы делать подобные выводы. По крайней мере, он взрослый человек. Нашел бы в себе силы поговорить, да и о чём может идти речь, когда оно всё по взаимному согласию... Еще поворот — «У него проблемы». Куда вероятнее, думает Паша, и в груди почему-то становится очень холодно. У него могут быть проблемы. Он выглядит как проблема, звучит как проблема, он даже пахнет проблемами. Возможно, он общается с ними, живёт с ними и спит тоже с ними, и Паша в этой ситуации может оказаться самой невинной из его проблем. Нужна ли ему помощь? Может ли Паша ему помочь? Другие варианты тоже было не особо радостными — может быть, он был ранен или даже убит, может быть, он ведет скрытое наблюдение за кем-то или лежит на раскалённой крыше, не дыша, высматривая в прицел винтовки объект. Или просто спит. Устал и вымотался, как и Паша вчера, отрубился и не слышит звонков, а телефон, наверное, просто сел, поэтому и недоступен. Паша опомнился, только когда обнаружил себя на эскалаторе метро, задался вопрос, куда это он собрался, и сам же тут же ответил себе — к нему. Доехать до станции метро и найти его дом, это не должно быть сложно, даже с учетом того, что Паша не запомнил адрес. Он найдёт квартиру и попробует позвонить, вдруг он всё-таки дома? Вдруг решил по какой-то причине временно отстраниться от Паши, чёрт его знает, дать ему подумать? — Я уже всё подумал, — пробормотал Паша себе под нос. Звук его голоса затерялся в шуме прибывающего поезда, лицо обдало упругой волной туннельного ветра. Он уже слишком долго думал, он не хотел больше думать. Он хотел действовать. Найти Сергея и высказать ему всё, что хотел, на трезвую голову. Как-нибудь разобраться вдвоём во всей этой херне. Как-то же она должна работать? Живут же так люди, как-то всё устраивают, остаются рядом, готовят друг другу завтраки по утрам, собирают на работу, целуют, касаются, скучают? Сергей не очень похож на примерного семьянина, но, может, у них получится что-нибудь придумать?