этонемне

Он плохо помнил весь последующий месяц. Что-то делал. Куда-то ходил. Что-то сдавал. Вызывал бурную радость Лёшки, соглашаясь на все его предложения — в клуб так в клуб, в бар так в бар, на квартиру к каким-то проституткам — значит, на квартиру. Он не помнил, как начал пить. Не запоем, нет, но раньше не позволял себе ничего серьёзнее бокала пива, теперь соглашался, что бы ему ни наливали. Моментально пьянел и то и дело обнаруживал себя в чьей-то очередной незнакомой ванной в обнимку с унитазом. Заползал под душ. Оказывался в постели с какими-то незнакомыми девушками — девушки почему-то целовали его так, как будто он был главной любовью всей их жизни, и отдавались с лихим безрассудством. Почти ни одну из них он не мог потом опознать среди всех, кто разбредался утром из большой квартиры какого-то очередного Лёшкиного знакомого — ночью было темно, а на ощупь девушки были все удивительно похожи. Он не полетел в Тайланд. После распихивания документов в вузы — любые, ему было всё равно — он извинился перед родителями, сославшись на нервный срыв от учебы и экзаменов, и попросил оставить его дома. Он слабо представлял себе, как внешне проявляется нервный срыв, но надеялся, что родители представляют еще хуже. Попросил тишины, покоя и одиночества, и в итоге остался один в пустой квартире, доверху наполненной тишиной, покоем и одиночеством. Уже спустя два дня Лешка притащил к нему каких-то друзей и три бутылки коньяка. Ночь размазывается, расплывается, сливается с общим цветастым мутным морем какого-то бестолкового времяпровождения, в котором Паша пытается утопить то ли свои эмоции, то ли себя самого. Психанув, он прогоняет всех на следующий же день — только для того, чтобы позвать обратно к вечеру, когда одному становится уже невмоготу. Должно стать легче. Должно пройти, рано или поздно должно. Он по-прежнему просыпается в поту, то от страха, то от возбуждения, почти физически чувствуя горячие перехватывающие запястья пальцы, и всё время успокаивает себя, что оно пройдёт. Должно пройти. Лёшка говорит ему, что наконец-то Паша стал настоящим пацаном, и одобрительно треплет его по плечу. Паша кивает. Он окончательно перестаёт различать дни и месяцы. Делает всё, чтобы не узнавать себя в зеркале — забросил бег и плавание, похудел ещё сильнее, выбелил волосы — кажется, на спор. Он плохо помнит, что случилось в тот вечер, один из десятка похожих, и почему утром в ванной на него посмотрел белобрысый наркоман с красными глазами и вспухшими на шее венами, но это выглядело так странно и почему-то пошло, что Паше даже понравилось. Теперь он совсем был похож на тех пацанов, которых он видел, периодически проходя мимо злополучного клуба. Они стояли во дворе, подпирая собой стенки, и Паша со своими выбеленными волосами, с исхудавшими скулами и висящими на бедрах джинсами вполне мог бы встать там же, гармонично вписавшись в их ряды. Эта мысль забавляла его, хотя что-то оставшееся ещё от прежнего Паши убеждало, что ему должно быть страшно. Страшно от того, во что он превратился, от того, во что он продолжал превращаться. Ему снится Сергей, обнимающий его под грудь, Сергей, целующий его в подворотне, вжимающий в стену, идущий за ним, ищущий, находящий его снова и снова — Сергей, наваливающийся на него всем телом, шепчущий что-то очень тихо, так, что Паша не может разобрать ни слова, как ни старается. Паша пытается убедить себя, что он ненавидит этого человека. Ненавидит за всё, что он с ним сделал, и особенно за всё, чего не сделал, хотя мог бы, мог, должен был сделать!.. Сергей во сне стоит у его стула на коленях, держит его ногу и мягко целует в колено, Паша просыпается в смятой постели и ползёт в душ — неважно, в свой или чужой — прикрывая стояк скомканной одеждой. Его пробивает дрожь, он утыкается лбом в кафель и кусает истерзанные губы, изнывая под струями тёплой воды. Если кого Паша и ненавидит на самом деле — то только самого себя. За то, что не может отпустить его, не может забыть, выжечь из головы и из сердца. Паша очень надеется, что инстинкты самосохранения организма проснутся до того, как он окончательно спятит. Что-то должно случиться, что-то, чтобы он выпал из этого бешеного сумбурного водоворота, из которого не может и не хочет выбираться сам. Во сне Паша слышит голос Сергея и подрывается с дивана, чуть не падая, запутавшись ногами в одеяле — несётся по коридору, только чтобы обнаружить бодро насвистывающего на кухне Лёшу, напялившего мамин фартук и жарящего яичницу. Натянув джинсы и футболку, Паша уходит на улицу и бродит до вечера, не чувствуя голода, только огромную, всепоглощающую усталость, к которой уже привык. Паша смотрит по сторонам и ищет его. Ищет в каждом прохожем, в каждом сидящем на скамейке в парке человеке, в каждом попутчике в вагоне трамвая, в каждом посетителе июльской цветочной выставки. Он ищет его всё время, шарит уставшими глазами по десяткам, сотням, тысячам лиц, и иногда ему даже кажется, что он видит его — мелькнувшим где-то впереди в толпе, на переходе, на эскалаторе, на мосту. Потом Паша понимает, что опять ошибся, и ищет снова. Жара, пыль, потная кожа, открытые настежь окна, незнакомые лица, разбитые о зеркало костяшки, алкоголь и тупая боль — то ли в голове, то ли в груди. Самое бестолковое и глупое лето в его жизни. Наверное, он пропустил бы и момент подачи окончательных документов, и пролетел бы с вузом, как пролетел и с экзаменами — результаты оказались куда хуже, чем рассчитывала его семья, его классный руководитель и вся школа. Все, включая Пашу, знали, что он мог сдать их гораздо лучше, и только Паша знал, почему не сделал этого. Он мог бы окончательно опуститься, потерять год своей жизни, если бы всё не оборвалось в один вечер — когда он сидел у себя в комнате полуголый у открытого окна среди бардака и разбросанных оставшихся от бурного веселья пакетиков с чипсами и банок с пивом. Лёшка только что кинул ему очередное видео с ютуба. Лёша постоянно сёрфил интернет в поисках каких-то съёмок очевидцев с мест крушений и аварий, получал от этого извращенное удовольствие и то и дело слал Паше сообщения вроде «Смотри, какая кора, самолет бахнулся в Ленобласти!», «Мотоциклист бабку сбил, прикинь?» и «ПАШКИН, ВООБЩЕ ЧУМА, СВИНЬИ ИЗ КУЗОВА НА ТРАССУ ПОПАДАЛИ!». Паша никогда их не открывал, отвечал всегда односложно и втайне надеялся, что рано или поздно Лёшке надоест делиться своими инет-изысканиями. В этот раз Паша почему-то решил открыть. На видео был вырезанный и залитый в сеть фрагмент криминальной хроники, посвящённой автомобильным авариям за последние две недели, состоящий из склеенных видео с телефонов и новостных сюжетов заштатных никому не известных каналов. Флегматично просмотрев две минуты трясущихся видео про перевернувшиеся машины и опрокинувшиеся грузовики, Паша хотел было выключить, но тут он увидел съехавший в кювет джип, и рука замерла над мышкой. Не дыша, Паша смотрел, как камера в чьих-то руках обошла машины скорой и полиции, приблизилась к джипу и ещё снимала пару секунд, пока чья-то пятерня не отогнала владельца телефона. Сюжет сменился на следующую аварию, но Паша уже ничего не видел. Он сидел, тупо смотря в экран, пытаясь вдохнуть. Показалось. Мало ли таких джипов. Каждый второй сейчас на джипе. В горле пересохло, Паша попытался сглотнуть и закрыл глаза, поняв, что те уже начали слезиться. Резко вдохнув и выдохнув, он подался вперед, щёлкнул мышкой, отматывая ролик обратно на джип. Включив, он пристально стал всматриваться в пиксели, пытаясь распознать хоть что-то ещё. Джип выглядел так, словно несколько раз перевернулся, пока летел с дороги вниз, весь покорежённый, переломанный. Номеров не было видно, но Паша был уверен — это был точно такой же джип, на котором ездил Сергей. — Каждый второй сейчас на джипе ездит, — повторил сам себе Паша враз осипшим голосом, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах. Ему стало очень жарко, на лбу выступил пот. Тёмная рука отгоняет снимающего, сюжет меняется. Пауза. Отмотать назад. Плей. Паша стал включать и тут же останавливать, смотря на картинку покадрово. Машина скорой, машина полицейских. Шаг, ещё шаг к кювету. Остановив на джипе, Паша склонил голову к плечу и сощурился. Какие-то люди в форме ковырялись рядом с джипом, зачем? Что они делали? Вытаскивали водителя? Один из них стоял с чем-то, в чем Паша запоздало опознал пилу по металлу. Его снова прошиб пот, на этот раз холодный. Они пытались разрезать покорежённый металл, чтобы извлечь того, кто был внутри. Рука отгоняет камеру, пауза, назад, плей. Пауза, назад, плей. Пауза, назад, плей. Пауза. Паша умудрился остановить видео за микросекунду до того, как чья-то рука перекрыла обзор, и теперь сидел и смотрел на экран, откинувшись на спинку стула, не в силах пошевелить ничем. Возможно, в комнате окончательно закончился кислород, или у него отказали лёгкие, как отказал секунду назад мозг, уже не передающий сигналы, лежащий в голове бессмысленным куском мяса. Всё, на что его хватало — это осознать, что безумный водоворот остановился, оборвался, прекратился, и всё наконец закончилось. Сегодня. Сейчас. Здесь. Он смотрел на экран и видел, как руки людей в спецформе тащат из машины изломанное изуродованное тело. Сквозь лохмотья окровавленной одежды на Пашу смотрел ворон с перебитыми крыльями.