этонемне

Иногда Паше казалось, что его жизнь вошла в привычную колею. Конечно, всю эту чехарду с украденными деньгами и бездумной поездкой в Чернобыль обычной никак нельзя было назвать, но до того самого злополучного момента, когда они вызвали проклятого Игоря, его повседневность можно было назвать довольно... ровной. Он ходил в универ, как все обычные люди. Задружился с ребятами из группы, общался с ними, шутил, смеялся, даже пользовался некоторой популярностью. Ездил с ними на шашлыки, один раз устроили массовую поездку в Питер. Чем не жизнь? Вполне себе. У него были друзья, он всё время общался с Лёшей и Настей — те неожиданно для всех вокруг и для самих себя в первую очередь образовали удивительно стойкое комбо, пребывающее в состоянии перманентной ссоры и примирения. Паше старательно и методично выполнял пункты программы, из которой состояла его жизнь. Он уже не бросался в крайности от аскетизма до разгульных пьянок, но от вечеринок не отказывался, до одури не напивался — но пил, когда пили все, брал протянутый ему косяк и обнимал усаживающуюся на колени девушку. У него словно слетели так долго и методично выстраиваемые с детства моральные настройки, и теперь Паша пытался рационально вывести линию поведения типичного тинейджера. Вроде бы у него даже получалось. Паша искренне гордился тем, что у него появились новые интересы в жизни. Он торжественно назначил своим хобби походы на спортивные матчи, таскал с собой Лёшку, который периодически путался, за какую команду надо болеть, но орал усердно. Паша подтянулся по успеваемости и первый семестр закончил с отличием, закрыв почти все зачёты автоматом. Много гулял, слушал музыку, иногда бегал, и в целом вёл совершенно нормальную и полноценную студенческую жизнь. Ничего, живут же как-то люди с ампутированными конечностями и вырезанными органами? Без рук и ног живут, без почки там, а у него даже не вырезали ничего, всё на месте, хоть и ощущается так, словно из груди что-то достали и зашили кожу по-живому, и теперь там, где что-то было — чёрная дыра. Паша в целом научился с этой дырой жить, приноровился вести себя так, что со стороны было почти незаметно. Те, кто знал Пашу всю жизнь, говорили, что он потускнел, стал себе на уме, редко улыбается и всё время прячет глаза. Что он был таким хорошим тёплым мальчиком — а теперь хороший и замороженный, как будто Кай. В ответ на подобные замечания, высказанные особо смелыми вслух, Паша разводил руками и неизменно говорил «Повзрослел». Хорошая отмазка, со всеми проканала. Все взрослеют, что уж. У него взросление выразилось в отмирании изнанки, и не всегда получалось спрятать пустоту внутри. Паша теперь редко смотрел людям в глаза, чтобы никого не смущать, и сам теперь почти никогда не начинал разговор. Устав ждать, когда тупая боль в груди затрётся новыми впечатлениями, встречами и людьми, Паша просто приказал себе перестать думать про Сергея. Поначалу это было трудно, но Паша никогда не жаловался на терпение и методичность. Он больше не приближался к единоборствам. Сознательно избегал маршрутов, по которым они когда-то гуляли с Сергеем. Удалил Импалу из плейлиста – как ни приятно было слушать их ближе к ночи, надо было удалить. Паша потихоньку избавился от всех футболок, джинсов и шорт, в которых встречался с ним. Обновив свой гардероб, Паша почувствовал себя лучше. Он продолжал красить волосы, чтобы не быть похожим на себя прошлого года. Купив себе новый телефон, Паша специально не стал копировать в него телефон Костенко — единственное, что от него осталось. Впрочем, это не особо помогло — оказалось, Паша запомнил его наизусть, но смысла в нём всё равно не было. Теперь он больше не всматривался в чужие лица на улице, чётко зная, что единственный, кого ему так нужно было увидеть, разбился ещё летом. С Ольгой он связывался только один раз — разговор получился сухой и какой-то нелепый. Паша спросил, как у неё дела, Ольга ответила, что Сергей на связь не выходил, а Лиса действительно до неё дошла, как он и обещал, что дело сделано и больше Пашу беспокоить не будут. Паша не понял, какое дело было сделано, но не был уверен, что хочет понимать — во всей этой махинации с рыжей женщиной, подсунутой ему визиткой и Ольгой было что-то мутное и крайне опасное, к тому же, совсем его теперь не интересующее. Она предложила ему погулять, обещала угостить кофе, но Паша отказался. Больше он ей не звонил, как ни хотелось — раз решил жечь мосты, надо было жечь. Было время, когда Паша пытался понять, не легче ли ему от мысли о том, что Сергей мёртв. Пытался представить себя при осознании, что он жив, просто Паша ему стал больше не нужен. Потом всё-таки пришёл к выводу, что нет. Не легче. Он готов был бы выдержать любые обиды и разочарования, пережил бы, оправился, забыл — всё забывается рано или поздно — только бы знать, что Сергей где-то есть, жив, возможно даже здоров и счастлив. Знание, что Сергей счастлив, было бы ценным. Наверное, помогало бы ему жить, держало бы как-то на плаву. Теперь ему не за что было держаться, и Паша чувствовал себя героем какого-то симулятора, в котором ему надо было как можно убедительнее изобразить жизнь. Было время, когда Паша решил покончить с собой. Не из-за смерти Сергея, не от безответной и безнадежной любви, нет, любви в нём уже никакой не осталось. Просто он не мог больше терпеть эту гнилую, пыльную пустоту внутри, беспричинную и бессмысленную, которая словно встроила в него какие-то фильтры, так что теперь всё вокруг было серым, и люди были серыми, и улицы, и машины, и все разговоры, все лекции, передачи по телевизору, комнаты, дома и шныряющие по подъезду кошки. Паша не верил эмоциям в фильмах, они были ненатуральными и наигранными. Паша не верил эмоциям и в жизни, он даже в Лёшкину с Настей любовь не верил, но никогда об этом не говорил. Ему смутно припоминалось, что когда-то он тоже испытывал что-то кроме апатии и бессмысленности, поэтому никакого осуждения. Шарик крутился, жизнь продолжалась, и люди вокруг никоим образом не были виноваты в том, что он не видел смысла в этом существовании, которое ещё и болело всё время под грудью глухой тоской. Логически решив, что раз смысла нет, то и существовать не стоит, Паша попросил Лёшку раздобыть ему пистолет. Сказал, что уже пару раз замечал за собой слежку и не хочет быть беззащитным, но бучу дворовых поднять не дал, а в милицию Лёшку и самого было не затащить, так что Паша не опасался, что он начнёт подбивать его рассказать о слежке правоохранительным органам. Был ещё вариант попросить брата, но тот запросто мог сболтнуть об этом матери, а та и без того норовила устроить Пашу в какой-то то ли санаторий, то ли пансионат для поправки его расшатавшегося здоровья. Паше в целом было всё равно, где существовать — дома или в санатории, тем более что он сильно сомневался, что в санатории ему помогут, о чём честно и сказал маме. Мама опечалилась и стала ещё чаще обнимать его, расспрашивать о делах в институте, осторожно пыталась выяснить, как ему помочь. «Ты помогаешь, мам, — отвечал Паша, мягко ей улыбаясь, потом уходил к себе и смотрел на пистолет, держа его на коленях. Так и не решился, конечно. И страшно было, и маму жалко, не переживёт же. Да и вообще глупость это — с собой кончать, действие ещё более бессмысленное, чем его дурацкая жизнь. Так он, может, хоть что-то полезное кому-то сделает. И потом, было во всём этом что-то детское. Не решился, в общем, но пистолет не выкинул, а вдруг что? Вот, пожалуйста, пригодился — теперь, когда этот выродок свалил с мамиными деньгами. Где-то в глубине души Паша был даже рад этому — он был раздражен, он был зол, он был действительно готов гнаться за подкастером на край света, и это были первые сильные эмоции за долгое время. Паша почувствовал себя живым и причастным хоть к какому-то событию. Вокруг него сбилась странная компания, в которой все, даром что разные до невозможности, почему-то смотрели на него. Паше всё хотелось сказать, что он не лучший кандидат в лидеры, но, в конце концов, деньги украли у него, так что будь любезен, возглавляй карательную операцию. Событие, которое для кого угодно другого стало бы из ряда вон выходящим, для Паши было в некотором роде даже спасением — он жил, он чувствовал, он действовал. А самым странным и обидным было то, что этот чёрт лохматый укатил с его деньгами в Чернобыль, из всех мест. Как будто специально. Чернобыль, почему Чернобыль? Нет чтобы Саратов, Нижний Новгород, Рязань, Тмутаракань, да хоть Тбилиси, ну почему не Тбилиси? Вместе с эмоциями и чувствами изнутри стали проступать затёртые, замятые воспоминания о Сергее, которые Паша пытался безжалостно давить. Почему ему надо было тащиться в Чернобыль, а Паше — смотреть теперь эти дебильные ролики про катастрофу на атомной электростанции? Он знал это всё уже наизусть — начитался, пока в попытках найти Сергея шерстил организации, занимающиеся помощью ликвидаторам аварии и их семьям. Разумеется, это ни черта не помогло, зато Паша теперь был исключительным специалистом по Чернобыльской катастрофе. Так вот удачно получилось. Лёша порывался сменить Пашу за рулём, но Паша отказывался. За рулём он чувствовал ответственность за всех, кто сидел в его машине, и меньше отвлекался. Ему надо было сейчас чувствовать ответственность, он мог даже эдак вздохнуть устало, закатить глаза на очередную Лёшину выходку или махнуть рукой на их бесконечные ссоры с Настей. Паша понял, что в выработке плана и принятии решений за всех было определённое спасение для него самого. Притворяться сильным и целым было интересно, и Паша всё сильнее старался войти во вкус. Конечно, он вспомнил о Сергее в Слаутино, когда недружелюбные сельчане выгнали их на улицу в ночь и окружили, разве что вилами не вооружились. Когда заговорщически сообщили, что Андрей уже год как разбился на машине и никоим образом ребят подвозить не мог. Когда вновь прозвучало «Чернобыль» — и Паша сам не понял, откуда в его сознании возникла бредовая, наибредовейшая мысль о том, что вот поедут они дальше, а тут на обочине Сергей на своем джипе, тоже мёртвый и больше полугода назад разбившийся, тоже из Чернобыля. Стоит себе, курит, щурясь на проезжающие машины. Тогда-то Паша и свернёт в кювет, и закончится их путешествие, и кто-то другой уже будет смотреть видео про то, как из машины будут доставать их покорёженные тела. Он был прав, инстинкты самосохранения сработали, хоть и в какой-то странной форме. Он теперь хватался за любые всплывающие в его внутреннем болоте эмоции. Ухватился за своё искреннее раздражение из-за простоя на границе и страх, что не пропустят дальше, старательно раздул в себе, готов был всерьёз идти к пограничникам и выяснять отношения, чудом только остановили. Первый раз в жизни поднял руку на Лёшку, на лучшего друга, с которым был знаком с детства — сам потом не поверил, что смог. Да как бы ни бесил, как бы ни подставлял, Паша никогда не думал, что будет с ним драться, а смотри-ка. И хороший такой удар получился, отработанный... Чем дальше они отдалялись от дома, тем сильнее чувствовал себя Паша. Наверное, это ощущали все — они всё меньше были скованы своими привычными жизненными обстоятельствами, здесь были другие условия, другие задачи, и эмоции тут были другие, и в этих условиях надо было выживать. И характеры теперь становились объёмнее, и отношения — чётче, и сдерживающих обстоятельств было всё меньше. К тому же, здесь была Аня. Паша понимал, что нравится ей. Особо наблюдательным не надо было быть, чтобы замечать, как она смотрит на него, как улыбается застенчиво — чистая, светлая девочка Аня, доброе сердце. Очень похожая на девочек, которые ему нравились раньше. Паша в целом был не против Ани, Паша был даже готов ответить ей, может быть даже проявить какую-то инициативу, вот только всё время ждал хоть какого-то сигнала изнутри, что Аня ему нужна. Хоть какой-то намёк на то, что она нравится ему, что ему будет хотеться целовать ее, трогать, обнимать и прижимать к себе, не говоря уже о чём-то большем вроде «защищать её» или «жить с ней». Намёка не было, и Паша всё ждал, но ловить на себе взгляды Ани было... приятно. В целом, Паша постепенно пришёл к выводу, что эта поездка может помочь ему больше, чем любые санатории. Город Пашу не очень впечатлил. После всех рассказов он ожидал чего-то большего, хотя сам, наверно, не смог бы сформулировать, чего. Живых мутантов? Котов-баюнов? Ведьмин студень? Выбросы и бордовое небо, переливающееся радиоактивным северным сиянием? Сталкеров, шатающихся с рюкзаками, полными хабара? Да бред, конечно, Паша и сам понимал, что бред, город был в точности такой, каким он запомнился ему на тысячах фотографий в сети — пустым, блёклым, загаженным мусором и граффити, мёртвым костяком когда-то большого живого организма. Не было даже гнетущего ощущения, которого он ждал — видимо, из-за хорошей погоды, и подкастер с его внезапным вбросом крипоты и не особо убедительно нарисованной собакой из фильмов девяностых ситуацию не исправил. Паша, старательно фиксирующий себя на предмет эмоций и бережно складывающий их в свою внутреннюю шкатулку, хотел бы испугаться, почувствовать тревогу или беспокойство, но страха не было. Не было даже радости как таковой, когда они нашли мотоцикл и забрали оставшиеся деньги — хотя бы чувство удовлетворение от достигнутой цели, хоть что-то на него похожее. Вместо этого пришло то, что Паша не звал и от чего как раз старательно пытался избавиться — воспоминания о Сергее. «Ну что, вот я здесь», — думал Паша, пока они шатались по заброшенной школе, запинаясь на пошедшем волнами линолеуме и выломанном паркете. «Вот я, тут, в том самом месте, о котором ты мне рассказывал. О котором спрашивал, хочу ли я сюда — хочу не хочу, а всё-таки оказался, хожу, как последний придурок, трогаю эти пыльные подоконники, зачем-то считаю парты в классах. Может быть, это была твоя школа. Может быть, ты учился за этой партой». Паша не верил в судьбу, но существуй она — этим можно было бы объяснить тот факт, что все события его жизни последнее время замыкались на этом городе. Может быть, в нём действительно было что-то очень для него важное, хоть в это и трудно поверить сейчас, в этом пустом мёртвом здании. Паша смотрел на оставшиеся целыми пробирки за разбитой стеклянной дверцей шкафа в кабинете химии и не мог остановить мысли, которые словно почуяли безнаказанность и начали накатывать волнами. Он думал о том, что Сергей жил здесь, это был его город, его детство, юность, его жизнь. В этом городе была его семья, друзья, сокурсники и коллеги, он ходил по этим улицам, заходил в эти магазины, прогуливался по этим аллеям. Теперь Сергея нет, и этого города тоже нет, такое вот совпадение, словно Сергей был когда-то его душой, а теперь осталось только разлагающееся тело, сбитые мостовые, проросшие изнутри корнями, пустые здания, ржавые арматуры и горы мусора. Обшарпанные стены, потрескавшиеся рамы, поломанные электрические щитки — всё, что ещё было здесь ценного, давно вынесли. Вот теперь проснулась старая грусть, встряхнулись обида и горечь, и Паше даже пришлось упереться руками в какой-то учительский стол и закрыть глаза, чтобы мысленно взять себя в руки, чтобы не сесть прямо тут посреди кабинета, сжав голову ладонями и закусив губы, чтобы не кричать. — Хрен тебе, — пробормотал Паша сам себе, жмуря глаза. — Хрен тебе, я слишком долго карабкался, я не провалюсь туда ещё раз. Второй раз может и не получиться. — Паш, ты в порядке? — окликнули его из-за спины. Аня, конечно же Аня. Подняв голову, Паша улыбнулся: — Да, Ань, всё нормально. Просто как-то... угнетающе это всё выглядит. Подумал о всех учениках, которые тут были, куда они потом делись. — Да по-разному, — Аня почему-то отвела взгляд. — Кто-то по ближайшим городам разъехался, кто-то дальше. Некоторые погибли. Я тут... просто... — она замялась, а потом вдруг сделала к нему первый робкий шаг, быстро преодолела оставшееся между ними пространство и решительно обняла, уткнувшись носом в его плечо. Растерявшись, Паша осторожно обнял её в ответ, и в тишине кабинете её дутая куртка забавно зашелестела. — Тише, тише... Всё хорошо, чего ты? Аня не ответила, только как-то нелепо вздрогнула в его руках и прижалась сильнее — то ли плакала, то ли, наоборот, пыталась заглушить слёзы. Это удивительным образом помогло, о себе Паша уже не думал. Паша размышлял, можно ли погладить её по голове, и попутно вслушивался, не дёрнется ли что-нибудь внутри. Можно было бы мягко поднять её лицо, поцеловать, она не будет против. Можно пообещать ей, что всё будет хорошо, что он будет защищать её — ей, наверно, сейчас это и нужно. Вместо этого Паша поднял руку и неловко погладил её по льняным волосам, чувствуя, как она перестала вздрагивать. Сильная девочка. Может быть, даже сильнее его самого. — Прости, — Аня отстранилась, пряча глаза. — Может, всё-таки расскажешь, в чём дело? — тихо спросил Паша, потому что это надо было спросить, когда в тебя кидаются плакать. — Потом. Я расскажу, Паш, правда, но... потом, — Аня заправила выбившуюся прядь за ухо и повернулась к двери. — Пошли, нас там обыскались уже, наверное. Паше было даже немного стыдно за то, что у него не получается ничего испытать по отношению к этому чистому светлому человечку. За своё облегчение от того, что она не пытается проявлять инициативы и сблизиться с ним. Может быть, он ещё не готов. Может быть, им надо побыть рядом немножко дольше. Было очевидно, что она доверяет ему — ей хватило пары часов, чтобы решиться рассказать про родителей, потерянную сестру и оторванный кусочек фотографии. Она так старалась разобраться с этим самостоятельно, чтобы никого не озадачивать, но всё-таки доверилась ему. Смотря на маленькую Лену Антонову, Паша думал, что они с Аней в чём-то похожи. Оба приехали в это странное, пустое место, гоняясь за призраками, для обоих оно значит гораздо больше, чем для всех остальных, разбредшихся по полуразрушенному дому. Он сам едва не разрыдался в том кабинете, что же должна была испытывать она, гуляя по местам, где когда-то были счастливы её родители, где воспитывалась девочка, которая, возможно, должна была стать единственным счастливым ребёнком в отдельно взятой советской семье. Это сближало. Это уже вызывало желание обнять её и сидеть на полу так, уверяя друг друга, что всё будет хорошо, будучи оба уверенными, что ничего хорошего не будет. На самом деле, где-то глубоко внутри Паша понимал, что даже пробудь они рядом ещё несколько лет, окажись они в одной постели, даже женись он на ней, это не будет и одной десятой тех сумасшедших, сшибающих с ног эмоций, которые он испытывал от общения с Сергеем, даже от одного брошенного им взгляда. Ещё сильнее он убедился в этом ночью, когда Аня потянулась поцеловать его с пассажирского сиденья. Губы у Ани были мягкие, и пахло от неё почему-то чем-то вкусным, хотя у них у всех уже давно не было возможности нормально помыться. Целоваться было приятно, и Паша даже почувствовал лёгкий всплеск интереса где-то глубоко внутри себя — он уже очень давно ни с кем не целовался, почти забыл, как это делается. Потом он распознал привкус Аниной гигиенической помады, которой она то и дело проводила по губам — ананас. Тут же в голову ударили другие воспоминания о поцелуе с ананасовым привкусом, и Паша вдруг провалился куда-то вместе с сиденьем и машиной, словно под ним разверзлась земля и он рухнул вниз, пропустив удар сердца. Он не понял, что происходит, как будто ударили под дых и выбили воздух из лёгких — потерялось ощущение времени, эмоции закружили в водовороте, поднявшемся изнутри. Он даже не понял, когда закрыл глаза, отстранился или, наоборот, потянулся вперед, иррационально пытаясь продлить это ощущение. Он уже очень давно не чувствовал себя настолько живым — но, к своему ужасу, осознавал с необычайной ясностью, что это не имеет никакого отношения к девочке Ане, которая теперь отстранялась от него, смотря таким грустным и влюблённым взглядом. «Сломал, — думал Паша, вцепившись в руль, заставляя себя смотреть вперёд, держа ровную скорость. — Ты меня сломал». Подсвеченный фарами асфальт, мелькающая слева полоса, оставшийся справа знак, возвещающий о неровной дороге. «Просто взял и сломал, и я теперь не могу жить. Я теперь не знаю, как жить, слышишь ты», — пальцы сами сжимались на руле до боли, так что Паше приходилось расслаблять их. Полустёртая разметка, ещё один знак. «Как мне теперь это починить-то, а?» Тёмные деревья по сторонам сливались в одно большое пространство, словно их обступал холодный пустой космос, а машина и фары были единственным, что ещё осталось живого в этой бесконечности. Когда знак появился в третий раз, мысли вдруг приняли кардинально другое направление. Даже когда он вылезал из машины и рисовал на нём крестик грязью, Паша уже понял, к чему это всё идёт. На самом деле, он понял это ещё тогда, когда подкастер, запинаясь, бормотал на видео, что зона не отпускает его. В этом что-то было — в идее, что никто из них отсюда не уедет. Он отсюда не уедет. Он приехал сюда сам, добровольно, и теперь он должен быть здесь. Когда он вновь подъехал ко знаку неровной дороги со своим кривым крестиком, Паша уже не удивился. У него было очень чёткое ощущение принадлежности этому месту и правильности всего происходящего, впервые за долгое время. Он и сам не понял, как удобно лёг в руку пистолет и как легко оказалось выстрелить в живое существо, или чем там была эта дьявольская псина. Как и не знал, почему вдруг вместо того, чтобы запутаться, всё стало наоборот предельно ясным. Голова очистилась, мысли стали простыми и понятными. Теперь это место диктовало ему условия игры, и Паша принял их.