этонемне

Хотелось бы Паше потом сказать, что пацаны из Харькова напрягли его сразу, чтобы лишний раз подтвердить свою дальновидность, интуицию и прозорливость лидера, вот только это было бы враньём. Пацаны из Харькова действительно напрягли Пашу с самого начала, и если бы он хоть чуть внимательнее вгляделся в их лица, если бы смог отвлечься от своих мыслей и посмотреть на ситуацию чуть шире, возможно, всей этой безумной, не поддающейся никаким законам человеческой логики погони можно было избежать. Но правда была в том, что Паша отнюдь не был дальновидным и прозорливым лидером с хорошей интуицией — Паша был всего лишь поломанным подростком с засевшей в сердце и в голове занозой, которая стала ныть сильнее от чернобыльского воздуха и начинала казаться ему самому идеей фикс. Паша услышал, что парни на внедорожнике приехали из Харькова — и немного потерялся в потоке собственных мыслей и теорий. Конечно, всё это могло быть совпадением. Одним большим таким совпадением — и то, что они едут в Чернобыль, и паранормальная катавасия, и никак, ничем не объясняемые фотки Ани на планшете, и эти вот братки из Харькова, то ли уголовники, то ли хозяева частных охранных предприятий. Что-то неумолимо знакомое чуял Паша в их хищных взглядах, хриплых насмешливых голосах и обманчивой сдержанности движений. С учётом общего абсурдного уровня совпадений они запросто могли оказаться бывшими коллегами Сергея. Или его подчинёнными, почему нет. Паша сейчас не удивился бы уже ничему. Его так и подмывало спросить главного, не был ли он знаком с Сергеем Костенко, остановило его только понимание, что Сергей вряд ли был известен в Харькове под этим именем — а ещё кинутая главарём фраза «Каждый человек в этом мире либо охотник, либо жертва», которая враз закрыла Пашин рот и отозвалась странной болью где-то под рёбрами. Ему показалось, что он слышал когда-то эту фразу от Сергея. Или нет? В любом случае, он запросто мог бы её сказать. Он запросто мог бы ехать так же на похожем внедорожнике пару лет назад — по его рассказам выходил, что он отлично знал Зону и то, во что она превратилась в наше время. Потом Паша подумал, что его друзья наверняка считают, что он, Паша, в этой жизни охотник, и невесело усмехнулся. Если бы. Это были его мысли в двенадцать часов пятнадцать минут. В двенадцать часов пятьдесят три минуты этого же дня загнанный, мучительно пытающийся отдышаться горящими лёгкими Паша, сползая по обшарпанной стене, вынужден был признать, что теперь он был уже больше похож на охотника — по крайней мере, в своих глазах. Потом уже он не думал об этом — надо было отвлекать на себя внимание вооруженных людей, давая Насте и Гоше шанс уйти. Надо было бежать, бежать так быстро, как не бегал никогда. Надо было молниеносно принимать решения за всех, командуя быстро, отрывисто, ловя во взглядах страх, доверчивость и надежду. Когда он успел научиться не бояться брать ответственность за чужие жизни? Когда научился бросаться под пули и доверять Лёше настолько, чтобы не опасаться за его жизнь? Паша не знал, откуда в нём взялось это бесстрашие и решимость, но задумываться боялся — вдруг это перестанет работать, как только задумаешься. Паша оглох от выстрелов, но не позволял себе отвлечься ни на секунду. Чёрта с два он позволит этим ублюдкам расстрелять их здесь, в заднице мира, как беспомощных котят. Это была уже даже не уверенность — это была глухая злоба на выродков, не ставящих ни в грош человеческие жизни. Раньше Паша не мог представить ситуацию, в которой он оказался бы способен убить другого человека, но сейчас, в этом загаженном доме, слушая, как кто-то снаружи пытается подстрелить Лёшку и молясь всем богам, чтобы тот успел спрятаться, Паша был готов на убийство. Паше хотелось приставить дуло ко лбу каждого из них и застрелить тупо, безжалостно, как скотину на убой, даром что ничего человеческого в них уже не осталось. Он потом обязательно подумает над этим, попытается понять, как он превратился в нынешнего себя, но не сейчас. Сейчас он сжимал в руке пистолет и почти не дышал, сильный, решительный, дрожащий от едва сдерживаемой ярости и испытывающий какую-то странную животную радость от обескураженного выражения лица вышедшего на него из коридора Максимки, растерянно опускающего ружьё. Он уже знал, что оно запомнится ему на всю жизнь, выжжется на подкорке — побелевшее, нелепое лицо первого человека, которого он убил. Он хотел стать сильным, но не думал, что это случится вот так. «...надо было ещё уроки стрельбы брать», — думал Паша, улепётывая вдоль дома после неудачного выстрела. А что, почему нет, драться Сергей его научил, стрелять он тоже явно умел, потому что ну посмотрите на него, он вообще что-то не умел? Сейчас бы помог Насте, даже та стрелять умеет. Седьмой раз. За сегодня он подумал о Сергее седьмой раз, и на этом пора было заканчивать, потому что невозможно, ну невозможно было так жить, везде ловя отсылки к нему, узнавая его в себе, дёргаясь на каждую тень, на всех случайно встреченных людей, увязывая всё в одну ломаную, нелепую канву. Здесь происходила непонятная и неописуемая хрень, из-за которой они не смогли выехать из Зоны, из-за которой их преследовала полуразложившаяся собака, из-за которой даже могли выпасть из окна только что весьма живые и палящие по машине бандиты, но пора было признать, что она не имела никакого отношения к давно мёртвому человеку, и успокоиться. — ...может, это ангел-хранитель? — нерешительно спросила Настя, пока они на всякий случай прятались за машиной от кого-то, кто явно только что спас им жизнь. — Ага, — нервно усмехнулся Лёша. — Со стволом и на чёрном джипаре. «...восьмой раз», — обречённо констатировал Паша, всматриваясь в загадочный чёрный джип. Восьмой раз он подумал о Сергее, и сам уже не мог сказать, насколько оправданной была эта мысль — он уже не вполне доверял своему сознанию. Но Припять, ствол и чёрный джип?.. Это был бред. Это было невозможно. Это была его мания, его обострённая фантазия, его проснувшаяся тоска, в отчаянии готовая схватиться за любую паранормальщину, только чтобы зажечь крохотный огонёк надежды. Паша боялся этой надежды. Он чувствовал, что если он допустит её к себе в душу, она разгорится, жадно поедая топливо из тоски, воспоминаний и одиночества, она захватит его разум, сведёт его с ума и доломает всё то, что он так старательно выстраивал этот год. Впервые за весь день Паше стало страшно. «Чёткие цели, ставь перед собой чёткие цели», — думал Паша, пряча пистолет. Садись за руль, за рулём куда меньше отвлекаешься. Надо ехать. Надо искать Аню. Вам до сих пор по-крупному везло — выйти без потерь из заварухи с убийцей в придорожном кафе, из скандала на таможне, даже из перестрелки с тремя вооруженными до зубов бандюганами, нет повода распускать сопли и ударяться в тоскливые мысли о своей нелёгкой судьбе. Даже большую часть денег нашёл и вернул, а что выехать не могут — придумают что-нибудь. Паша лично придумает. Он теперь сильный, он теперь лидер, у него нет вариантов не придумать. Выдохнув, Паша чуть расслабил вцепившиеся в руль пальцы, слушая, как Гоша зачитывает странные тексты с планшета. Найти Аню и свалить из этого проклятого места, любым образом, хоть пешком, а то ему уже начинало казаться, что даже время здесь работает не так, как везде — только что была тёмная ночь, а уже за какие-то полминуты рассвело, и куда делся ещё час их поисков, было совершенно непонятно. Они словно оказались во сне, и всё вокруг теперь подчинялось непонятным, нелогичным законам сновидений. «Зазеркалье, — почему-то подумалось Паше, пока он брал ружье и выбирался из внедорожника, чтобы проверить Гошин припаркованный у здания джип. — Зазеркалье, и мы едем за белым кроликом в синей куртке». Впрочем, ближе к вечеру сомневаться в паранормальщине не приходилось уже никому. Даже если всё произошедшее с ними до этого ещё можно было объяснить каким-то невероятно хитроумным планом, пранком, розыгрышем или чьим-то продуманным квестом — да даже планшет, собаку и крест на дорожном знаке при желании Паша смог бы оправдать вполне естественными причинами и обстоятельствами — живые, абсолютно идентичные копии их самих не вписывались уже никуда. Скатываясь по лестнице из рушащегося дома, спотыкаясь, падая и кувыркаясь через целый пролёт, с разбегу запрыгивая в машину, пытаясь завести её трясущимися пальцами, пока где-то наверху с грохотом складывались друг на друга целые этажи и им на крышу и капот сыпались куски цемента, выезжая в последнюю секунду из-под града крошащихся стен и перекрытий, Паша чётко понимал только одно — что он уже ничего не понимает. Либо всё это действительно было большим, закрученным и затянутым сном, и он вот-вот проснётся у себя дома, либо все его представления о реальности оказались ложными. Стоило, видимо, внимательнее смотреть передачи на РенТВ про паранормальные явления и рептилоидов, про сигналы с планеты Нибиру и тайные заговоры масонов и инопланетян — возможно, это ему весьма бы здесь пригодилось. Может, и сталкеры с хабаром здесь бродят, и гайки лучше бы кидать перед собой от греха подальше — мало ли, утянет в масорубку, и никакие деньги родителям уже не вернёт. А Паше теперь нужна была его жизнь, по крайней мере сейчас. На Пашу смотрели, за Пашу держались и куда они теперь без него денутся? Самому бы со всем этим разобраться... Почему обязательно считается, что ты должен быть влюблён в человека, чтобы с риском для жизни полезть его спасать? Паша смотрел как-то передачу по телевизору, называлась «Настоящий герой» или что-то вроде того. Там награждали людей, которые ставили под угрозу свою жизнь, чтобы кого-то спасти — женщина, бросившаяся закрывать девочку от маньяка с ножом, водитель, который увез контейнер со взрывоопасным веществом подальше от людей, юноша, вылезший на тонкий лёд, чтобы вытащить двух провалившихся в воду мальчишек. Каждый из них рисковал собой ради случайных прохожих, и Паша теперь тоже чувствовал себя достаточно сильным и смелым, чтобы при необходимости, не раздумывая, кинуться спасать кого угодно с риском для себя. Поэтому, как ни усмехался понимающе Лёшка, как бы ему самому ни хотелось объяснить свой скалолазный подвиг по вскарабкиванию на колесо обозрения романтическим порывом стать настоящим героем в глазах прекрасной девушки, у него не получалось. Застрянь на колесе тот же Лёшка или кто угодно другой, Паша тоже полез бы, не боясь свернуть себе шею. Он теперь, кажется, уже ничего не боялся. Чувство самосохранения устало подавать сигналы тревоги и самоустранилось за ненадобностью — слава богу, у него пока остались какие-то тормоза и предохранители, чтобы сохранять свою маленькую команду целой и по возможности невредимой, потому что сам он был близок к тому состоянию, когда бегаешь по веревке между домами без страховки и прыгаешь в непроверенную воду с моста, не боясь разбиться об дно или нанизаться на что-нибудь под водой. Впрочем, целовалась Аня очень приятно. Когда-то вот тогда, стоя на шатающейся платформе колеса обозрения, Паша принял для себя волевое решение, в которых он теперь поднаторел — что он не будет больше ждать, пока в нём проснутся какие-то чувства, а просто пойдёт ей навстречу. Кто знает, может быть, чувства появятся чуть позже. Может быть, у них что-нибудь получится, они будут стабильной и надёжной парой. Он будет её защищать, она будет его жалеть, обнимать, прижимать к груди и гасить своей нежностью ту тоску, которая поселилась в его душе и до сих пор никак не желает излечиваться временем и здравым смыслом. Может быть, он даже когда-нибудь расскажет ей обо всём — он чувствовал, что ей можно доверять. Он доверял ей. Он доверял ей настолько, что сразу поверил в то, что она рассказала у костра тихим, но удивительно спокойным голосом — как будто человек, который уже прошёл стадию отрицания своего безумия, принял его и пытается жить дальше. «Ну и хорошо, ну и замечательно, — думал Паша, слушая Анин рассказ о Чернобыле восемьдесят шестого года, прижимая её к себе. — Будет нас двое таких чокнутых, я — пустой, и она — спятившая». «Да чему ты удивляешься-то, в чём сомневаешься-то теперь, после всего, что ты видел?» — спрашивал его кто-то внутри подозрительно знакомым насмешливым голосом, и Паша сам себе кивал — и правда, чего уж теперь. Если здесь есть пространственная аномалия, не позволяющая им выбраться из Зоны, если здесь есть аномалия психическая, творящая скопированных с их сознания агрессивно настроенных двойников, почему тут не может быть временной аномалии? В конце концов, путешествия по времени тема довольно заезженная, даже оригинальной не назовёшь — только ленивый про неё не писал и не снимал, ничего интересного. Подумаешь, провалилась в прошлое, увидела маму, кинулась на поиски сестры, кто же её осудит за любопытство. Вот что-то менять и исправлять не её ошибки было уже лишним, это вам любой более-менее знакомый с массовой культурой и «эффектом бабочки» человек скажет. Хотя, с другой стороны, из всех этих знакомых с массовой культурой людей вряд ли найдётся хоть один, который откажется исправить что-то в прошлом, представься ему такая возможность. Вот он, Паша, не отказался бы... представься ему... Поняв, что его трясёт, Паша глубоко вдохнул, выдохнул и приказал себе успокоиться. Мысли роились, шелестели белым шумом, словно что-то фонило и мешало сосредоточиться. Паша внезапно понял, что очень устал — он давно ничего не ел и спал урывками, а такое приключение и с полноценным отдыхом было бы выматывающим. К нему вернулась его привычная апатия, от которой он так старался избавиться, но теперь она была спасением, залечивающим нервы и погружающим его в спокойное сонное состояние. Кое-как приведя в порядок мысли, Паша запретил себе думать о загадочном приборе, который мог бы каким-то образом поспособствовать исправлению совершенных в прошлом ошибок. Прошлое нельзя было менять, ничего хорошего из этого никогда не получалось, да и кто его знает, как он работает — может, в нём был единственный заряд, и Аня его уже израсходовала. Может, он сработал в точно определённом месте в точно определённое время. Он бы ещё добавил сюда «может, ей вообще всё это померещилось», но тогда невозможно было объяснить изменившиеся на телефоне фотографии, если только они не были такими с самого начала, а Аня всего лишь виртуозно водила их всё это время за нос. Паша не удивился бы этому примерно так же, как не удивился бы и тому, что Аня действительно была в прошлом. Он словно погрузился в какое-то желе, еле двигался и думал с трудом, так что вселенной надо было сильно постараться, чтобы удивить его хоть чем-то в таком состоянии. Ему нравилось, как она говорила. Не отрывая слезящихся глаз от костра, Паша слушал её описания города и пытался понять, почему они кажутся ему такими знакомыми и близкими — залитые солнечным светом улицы, радостные люди, зелёные весенние деревья. Потом понял, что когда-то ему об этом уже рассказывали. Один раз, давно, где-то возле искрящейся солнцем реки, но запомнилось же. Наверное, это была ранняя весна — обычно в апреле ещё нету зелени, в этом году даже снег не до конца сошёл, и вообще погода не располагала к играм и аттракционам на свежем воздухе. Думать о Чернобыле прошлого было приятно, словно что-то окутывало Пашины мысли в тёплое одеяло и убаюкивало. Он почти воочию увидел Аню в красной кабинке колеса обозрения и под ней — светлый, готовящийся к празднику город, живой и настоящий. Паше хотелось думать, что это правда. В конце концов, когда-то это действительно было — задолго до его рождения, в другом мире и в другом времени. И не было ещё ни страшной аварии, ни её последствий, ни ликвидаторов, только солнце и трепещущие на ветру ветви деревьев... Только когда Аня дёрнула его за рукав, Паша вскинулся, пытаясь проморгаться, и понял, что заснул прямо у костра. Им нужно было отдохнуть. Им всем нужно было отдохнуть. Возможно, ему должно было бы стать стыдно за то, что вросший в дерево мужик не вызвал у него уже ничего, кроме раздражения. Он даже завидовал другим — Гоше, который всё ещё мог испытывать чувство страха, Ане, которая искренне переживала за этого незнакомого ей человека, Лёше, который готов был прямо сейчас собрать армию и горы снести, если бы хотя бы примерно представлял, против кого. К этому моменту Паша был просто усталым и злым и в целом уже был готов просто пристрелить страдальца, чтобы не мучился, и валить как можно дальше, но в последний момент представил, каким взглядом потом будет на него смотреть Аня, и передумал. Ему не хотелось, чтобы Аня разочаровывалась в нём — возможно, она теперь была единственным человеком, который мог бы его спасти от той чёрной бездны, в которую он чуть не скатился однажды и по краю которой ходил теперь. Возможно, он мог бы теперь убивать всех неугодных направо и налево и не чувствовать муки совести. По крайней мере, ему так казалось, потому что ни одного человека он до этого так и не убил. Но Аня смотрела на него своими отчаянными голубыми глазами, и Паша не стал стрелять. Надо было набраться ещё немного терпения и сходить за пирамидоном. Ещё чуть-чуть времени. Ещё чуть-чуть сил. Он вытерпел так долго, продержится ещё немного. Терпение было вознаграждено — обнаруженный бункер можно было в полной мере назвать подарком судьбы. В бункере была еда, вода, запирающаяся дверь и достаточное количество коек, чтобы всем можно было с комфортом разместиться. Чёрт побери, в бункере был даже душ, о котором Паша не смел и мечтать. Больше всего на свете ему сейчас хотелось залезть в душ, заглатывая на ходу банку тушенки, а потом рухнуть на любую горизонтальную поверхность и проспать часов двенадцать подряд, чтобы это хоть чуть-чуть напомнило его привычную повседневность, в которой он не ценил возможности удовлетворения базовых потребностей организма. Вместо этого надо было потерпеть ещё немного, совсем чуть-чуть — снова тащиться в лес с пирамидоном. Снова волноваться о том, что они в этом лесу не одни, и ангел-хранитель со стволом на джипаре с какого-то перепугу стреляет им в машину и лишает возможности выбраться. Снова беспокоиться за ребят, оставшихся в бункере одних. Все эмоции у Паши были приглушёнными, бледными, словно копия с копии. У него не получилось даже должным образом обеспокоиться, что их лишили транспорта. Он уже едва ходил и через шаг запинался, пока они с Лёшкой пытались вернуться в бункер, а на то, чтобы обдумать и объяснить хотя бы самому для себя ситуацию с убитым мужиком и прострелянным капотом, и вовсе сил не осталось. Паша и дальше будет готов вести их, везти, вывозить из этого проклятого места, спасать от бог знает кого ещё, но потом. Попозже. Не сейчас. ...ему снился город. Красивый, опрятный город, словно вот-вот отстроенный, с чистыми фасадами зданий таких тёплых оттенков — жёлтого, светло-зеленого, розово-оранжевого. Дома словно были танцующими вальс цветов девочками в разноцветных, но гармонично сочетающихся костюмах. Город был игрив и добродушен, брызгал в него искрящимися брызгами фонтанов, рисовал ему мимолётную радугу, светил в глаза солнечными зайчиками из окон. Паша то ли шёл, то ли ехал по нему на чём-то неторопливом, рассматривая всё вокруг. Он знал, что за ним кто-то гонится, но он ещё далеко, его ещё можно не опасаться. Паша крутил головой и всматривался в лица, словно пытался кого-то найти, хотя сам не помнил, кого ищет. Кого-то нужного, давно забытого. Ему было очень важно его найти, чтобы что-то сообщить. Он слышал чёткий стук секунд, отсчитываемых где-то гигантским секундомером. Скоро отведённое время закончится, но пока что его ещё в достатке. Пока можно рассматривать фасады со светлыми колонными и улыбаться прохожим. Паше было легко, как не было уже давно. Возможно, он что-то забыл или, наоборот, вспомнил, а самым приятным было осознание, что его поиски обязательно увенчаются успехом. Рано или поздно, он найдёт. Только бы успеть до того, как время закончится. Секунды стучали всё громче, всё ближе, отмеряя время. Вокруг темнело, и на безоблачное небо наползали тучи. Паша сбился с шага, начиная нервничать. Он боялся оглянуться, шёл только вперёд, никуда не сворачивая, чувствуя спиной настигающую опасность. Ему становилось жарко и страшно. Секундомер громыхал всё громче, стучал быстрее и быстрее, въедаясь ему в мозг — и Паша наконец проснулся, поняв, что стучат где-то снаружи бункера. Лоб был мокрый от холодного пота, и пистолет скользил в ладони, пока Паша открывал дверь. Он не знал, сколько он проспал, но этого явно было недостаточно. В ушах шумело, во рту пересохло, и тело почему-то болело в самых непредсказуемых местах, как будто его до этого долго били. Паше надоели приключения, Паша просто хотел домой. Если это была шоковая терапия, она подействовала — он больше не тонул в своих тяжёлых мыслях, не страдал и не помышлял о бреде вроде самоубийства, он закалился, стал сильным и целым и был готов к жизни в этом бредовом мире, но ему надо было вернуться домой, увидеть родителей и вообще он очень соскучился по своей скучной повседневности вроде утренних сонных пар и вечерних одиноких прогулок по набережной. У него болела голова и никак не получалось сосредоточиться на том, что говорил запущенный с улицы подкастер. Паша только смотрел на то, как он запихивает в себя еду, и глушил рвотные рефлексы от отвращения. Конечно, Аня среагировала на кодовую фразу «человек в беде» и была уже готова бежать в лес, куда угодно на спасение — Паша убеждал себя, что ему нравится эта черта. Она сопереживает и сочувствует, чистая душа, не то что он. Ему уже было глубоко наплевать на какого-то очередного человека в беде, ещё одну деталь этой головоломки, в которую они угодили, ещё один крючок, которым пыталось зацепить их это место, перемалывающее тела и души в своих жерновах. Словно их специально снова и снова пытались тут задержать, превращая их путешествие в сплошной бег с препятствиями, и сколько Паша ни всматривался, никак не мог рассмотреть финишную прямую. — Паш, ну и чё делать будем? — просил Гоша, пока они торчали снаружи бункера под нервное щёлканье Лёшиной зажигалки. Паше очень хотелось бы, чтобы этот вопрос задавали из раза в раз не ему, а кому-нибудь другому. Кому-нибудь сильнее, опытнее, который мог бы взять ответственность за них всех и куда-нибудь благополучно их вывести. У Паши пока что получалось сохранять команду в прежнем составе, но вот с вывести были проблемы. Паша начинал задумываться, не в нём ли самом дело. Дней без мыслей о Костенко: ноль. — Чего, найдем этого Сергеева, отнесем сюда, вернём вещи, оставим еду и лекарства и свалим отсюда, — нехотя принял решение Паша, который уже не хотел принимать никаких решений. — Будем в Москве — отошлём ему помощь. — Думаешь, он протянет? — А у нас есть какие-то варианты? Гоша растерянно замолчал. Варианты были идти пешком по дороге прочь от города, надеясь, что пространственная аномалия, отбрасывающая их назад, работает только на машины. В поведении подкастера Паша никакой аномалии не почуял — после всего, что тот в этих местах пережил, было бы странно, если бы он не спятил. То, что с ним теперь разговаривали деревья, заставляя его покончить с собой, даже то, что он видел ту же самую проклятую собаку, Пашу не особо впечатлило. Гораздо важнее был тот факт, что он притащил их в эту чёртову сторожку безо всякой причины, и то, что ещё осталось от Пашиного чувства самосохранения, кричало ему, что надо выбираться, и как можно быстрее — ему не нравилось выражение лица подкастера, его сбивчивая речь и дёрганные движения. Паша знал это состояние — сейчас он был готов на всё, чем бы он ни объяснил потом свои действия — Зоной, демонами или самим господом богом. А потом на него вышел живой Сергеев, посмотрела мёртвыми глазами вторая Аня, и Паша поверил. Паша поверил разом и во всё, так уж получилось — как будто на него опрокинули ушат ледяной воды, которая наконец смыла пелену с глаз и обескуражила его осознанием глубины задницы, в которой они оказались. Паша поверил и в Зону, и в фантомов, и в нетронутость собственного рассудка — как поверил и в перемещение во времени. Не мог не поверить, потому что если это было неправдой — значит, живыми им из этой сторожки выбраться не получится. Может быть, весь этот хитроумный план, вся эта безумная, не поддающаяся никакой логике история последних дней вела его к этому — чтобы в критической ситуации поверить в самую идиотскую на свете идею, собрать всех вокруг себя и нажать на кнопку на активизировавшемся приборе. Сердце стучало где-то в висках, в лёгкие лез настырный раскалённый воздух с гарью и привкусом керосина, и Паша прекрасно понимал, что, скорее всего, они так и останутся тупо сидеть на грязном полу посреди полыхающего сарая, но... темнота обрушилась на него так внезапно, что он ещё успел подумать, что рухнула ветхая крыша, а больше не думал уже ничего. Его словно утянуло куда-то внутрь самого себя, вывернуло наизнанку, перебирая кости. Завертело в неосязаемом водовороте, как будто он попал в гигантскую стиральную машину, перемалывающую его, вытягивающую, растягивающую и вновь комкающую обратно в какое-то сумбурное подобие тела. Паше хотелось кричать — не от боли, боли он не чувствовал, а от отвратительного, не поддающегося никакому описанию животного ужаса, и он кричал бы, но у него больше не было рта, не было горла и голосовых связок. У него словно и тела-то больше не было, его рассеяло по пространству на миллион частиц и теперь он никогда не сможет собрать их обратно. Оно закончилось так же резко, как и началось — и Паша успел прожить примерно три жизни, прежде чем в его голове что-то щёлкнуло и встало на прежнее место. Он успел сориентироваться быстрее, чем хозяин сторожки — вскинул пистолет, приказав опустить ружьё. Сердце всё ещё колотилось в ушах, внутри всё пыталось восстановиться после пережитого шока, но руки не дрожали, и Паша был серьёзен как никогда. Было бы необычайно глупо оказаться застреленными сейчас, здесь, после всего, от чего они умудрились сбежать... А если бы Паша оказался на месте этого безобидного старичка, на глазах у которого из воздуха вывалились грязные измотанные подростки, он бы стрелял, стрелял бы, не задумываясь. Запирая сторожку и выкидывая ружьё, Паша невольно подумал, не совершил ли он уже что-то такое, что приведёт к непоправимым последствиям в будущем. Им по идее тут и ходить-то нельзя было. Оставалось надеяться, что от какого-нибудь раздавленного в лесу восемьдесят шестого года муравья вряд ли в их будущем успеет умереть вся цивилизация... Всем было страшно. Паша чувствовал это — всем до единого, даже Лёше, даже Насте. Даже ему самому. Наверное, они были единственные, кому было настолько не по себе здесь, в этом месте. Он смотрел на обозлившегося Лёшку, спятившего Игоря, агрессивного Гошу, который, наверное, первый раз в жизни бросился на кого-то с кулаками, и очень хотел остаться здесь собой. Бог с ним, что в груди у него пусто и болит, бог с ним, что он усталый, измученный и не хочет принимать решение за всех — он готов был остаться тут собой, только бы не сдаться, не опустить руки и не наделать бог знает каких глупостей. Кто его знает, как люди с ума сходят. Может, выйдет сейчас куда на площадь и начнёт отстреливать мирных жителей, а потом сам застрелится. Новости посмотреть, сплошь и рядом такое. Мозг силился примирить его с окружающей действительностью — ну да, в прошлом. Да, в восемьдесят шестом, и что? Если посмотреть на ситуацию шире, сейчас они были в гораздо большей безопасности, чем получасом ранее, чем за всю последнюю неделю. Здесь было тихо и мирно, всё дышало покоем, никто за ними не гнался, не норовил пристрелить или поджечь, тут им не угрожало ничего, кроме косых взглядов и усмешек не привыкших к моде двадцать первого века прохожих, ну да с этим они как-нибудь справятся. Здесь было гораздо меньше поводов для волнений, и, кажется, даже можно было немного... расслабиться. Паша не помнил, когда последний раз позволял себе расслабиться. Все эти события, несмотря на их насыщенность, слились в какую-то мрачную фантасмагорию, словно плод труда не очень талантливого сценариста, норовящего впихнуть в короткий промежуток времени всё и сразу. Теперь, шагая по бетонным плитам, обнимая нервного Игоря, Паша почувствовал, что внутри что-то отпускает. Бог знает, на сколько они перенеслись — Аня говорила, но он забыл. На три часа? На четыре? Целых четыре часа спокойной жизни — это было ценно. Паша поднял голову к небу и к удивлению самого себя улыбнулся. Сама атмосфера действовала на них благотворно — Игорь перестал дрожать, Лёша уже оправился и с интересом рассматривал советских девушек, которые, в свою очередь, с интересом рассматривали Лёшу. Всё здесь было как с советских открыток и из фильмов Эльдара Рязанова — клетчатые платьица, мороженое в стаканчиках, автоматы с содовой, ларёк с надписью «Союзпечать», того и гляди откуда-то выйдет Андрей Миронов. — О, квас, смотри, — Паша прищурился на жёлто-синюю цистерну у подножья каменной лестницы. — Настоящий, пойдём, попробуем? — Не, — вяло ответил Лёша. — Я бы щас пивка выпил... — А мне пить охота. Давай, десять минут — и я к вам. — Угу. Уже сбегая по лестнице, Паша сообразил, откуда в нём возникло такое спонтанное желание выпить кваса — вспомнил весенний день из прошлой жизни, когда они с Сергеем гуляли по набережной и тот купил ему стакан кваса у женщины с точно такой вот жёлтой цистерной с большой красной надписью «КВАС» на боку. Где они её только откопали-то сейчас в Москве, выкатили из каких-то закромов, чтобы сыграть на ностальгии. Воспоминание о Сергее и о том, каким наивным и счастливым был когда-то Паша, отозвалось знакомой ноющей болью — впрочем, слабее, чем обычно. Видимо, слишком много всего навалилось последние несколько дней, да и Паша сам понимал, что сейчас было не время и не место предаваться привычному унынию. Ему просто захотелось кваса. Подойдя, Паша улыбнулся как можно более обаятельно: — Здрасьте. — Здрасьте, — улыбнулась ему в ответ полная разливщица кваса, советская до невозможности. — А сколько стоит? — Что? — Ну квас. — Как обычно, — кокетливо улыбнулась женщина, орудуя краном и кружками. — Маленькая три, большая шесть. Паша округлил глаза. — Шесть рублей?! — Ну если такой богатый, то рублей. Но вообще копеек. — А... Тут Паша понял, что он всё-таки не очень умный, а если и умный — то поездка заметно притупило его сознание. Да, деньги-то у него ещё какие-то были, и шесть, и шестьдесят рублей ещё по карманам можно было наскрести, но вряд ли тётеньку в восемьдесят шестом устроят эти монеты, ещё, не дай бог, за валюту примет... Оглядевшись, Паша подошёл к двум лихим упивающимся квасом мальчуганам в галстуках, которые при виде него тут же из лихих стали испуганно-настороженными. — Слушайте, – Паша постарался применить все свои актёрские способности, пытаясь сойти за своего парнишку из соседнего двора. — Я деньги дома забыл... Пить очень хочу. Дайте шесть копеек, а? Вопроса, почему ему так уж упёрлось выпить кваса, чтобы клянчить на него деньги у всех окружающих, Паша старался сам себе не задавать. — Не, мне мама не разрешает, — сурово ответил один из мальчишек. — А у меня нету. «Вот мелкие заразы, жалко им, что ли...» — Да хорош вам! — Пойдём, — шепнул один мальчуган другому, и оба слились со скоростью прилежных советских детей, которым мамы с детства запрещают общаться с незнакомыми дяденьками и тётеньками желательно тоже. И совершенно правы, кстати говоря. У Паши вон может тоже всё иначе сложилось бы, не реши вон в своё время зачем-то пообщаться с незнакомым дяденькой, теперь вот не знаешь как собрать себя из ошмётков хоть во что-то человекоподобное... «Вот тебе и гостеприимный Советский Союз, — подумал Паша, досадливо морщась. — Да и пусть катится к чёрту этот проклятый квас, подумаешь, надо ребят догонять и думать, что делать...» Уже собравшись уходить, Паша оглянулся в последний раз — и тут мир вздрогнул и раскололся, стремительно сократившись из всех миллиардов вселенных до одного светлого заинтересованного взгляда. Взгляда, который он узнал бы и из тысячи других. Стоя у продавщицы кваса, на него смотрел Сергей.