этонемне

Удивительно, как он сразу и безошибочно его узнал. Ведь не похож же, думал потом Паша, прогоняя этот момент в голове снова и снова. Ну то есть да, похож, конечно, если присмотреться, глаза эти с чёртиками, усмешка лукавая, но совсем же другой. Молодой, чистый какой-то, светится весь. Но узнал. Моментально узнал, как по щелчку. Ещё даже не осознал толком, а внутри всё уже куда-то ухнуло, перевернулось и шлёпнулось обратно в полном беспорядке. Едва успел за какое-то торчащее из бочки крепление ухватиться, не глядя, чтобы не осесть прямо там на асфальт на подогнувшихся ногах. Смотрел на Сергея — и ничего не понимал. Да и не пытался понять, просто застрял во времени безо всяких приборов и, не моргая и не дыша, смотрел до рези в глазах, пока внутри ураганом носились рваные обрывки мыслей и чувств, все почему-то нецензурные. Живой. Живой, твою мать. Подойти бы к нему — и толкнуть в грудь, выплёвывая с застарелой желчью все обиды, которые так хорошо научился прятать. Подойти бы к нему — и смять отглаженные рукава пиджака, обнимая до хруста, зарываясь носом в плечо, и мне всё равно, какой ты, когда ты, если можно коснуться и... Паша тряхнул головой, и нехватка кислорода, и вся яркость окружающего мира с его гамом, рокотом мотора, шелестом деревьев и оглушительными детскими криками набросились разом, погребая под ощущениями. Сам чуть не захлебнулся в них, хватая ртом воздух, словно помешанный. С перебоями заработал мозг, барахля, как электричество от ручного генератора — тысяча девятьсот восемьдесят шестой, какой Костенко, откуда?.. «...отсюда», — сам себе ответил Паша, пытаясь хоть немного совладать с лицом и отпавшей челюстью, пока оживший мертвец как ни в чём ни бывало рылся во внутреннем кармане бежевого пиджака в поисках кошелька. Именно отсюда. Отсюда все его разговоры про Припять и Чернобыль. Отсюда его воспоминания, которыми он так редко и бережно делился во время прогулок по московским промозглым улицам. И вашу ж мать, как надо было вывернуться судьбе, чтобы на таком лихом вираже Паша вдруг попал не просто в этот день, не просто в этот город, а на то самое место, где остановился юный Сергей Костенко, не знающий ещё ни Харькова, ни Москвы, ни двадцать первого века... Ни его. Паша судорожно сглотнул пересохшим горлом. Сто́ит, наверное, гордиться собой. Даже с кулаками не кинулся, хотя столько раз представлял эту встречу. Даже после того, как увидел покорёженную машину и кровь на чёрном лебедином крыле, всё представлял, представлял... — Будьте добры, — негромко сказал Сергей продавщице, и Паша успел удержаться, чтобы не издать носом невнятных звуков от этого голоса. Сжал кулаки, пытаясь разозлиться на себя, жалкого до невозможности — столько мысленно обвинял его, столько кричал на него ночью страшно, беззвучно, скрючившись в мятой постели, а он вот, стоит, квас покупает, другим людям улыбается, и всё? Готов следом бежать, вилять хвостом, скулить, как щенок побитый? «Готов». Идиот. Разозлиться получилось не очень, но хотя бы перестало колотить, и зубы вроде уже не очень стучали, особенно если стиснуть покрепче. Это уже потом Паша подумает, что мог бы и не подходить, но тогда сил не подойти не осталось — все они уходили на то, чтобы не вцепиться в него прямо там и не выть глухо, страшно, боясь отпустить. Не поняли бы. — Здрасьте?.. Сергей поднял на него вежливый взгляд — ни тени узнавания, да и откуда бы. Паша пытался выглядеть максимально ненапряжно, понимая, что с белыми костяшками стиснутого на лямке кулака это было не очень убедительно. Нет, он даже не Сергей, он Серёжа. — Прошу прощения, я тут... деньги дома забыл. Вы мне не дадите на квас? Если скажете, куда, я вам попозже занесу. «ЧЕГО?» — заорал в его голове маленький мысленный Лёха, вытаращив глаза. Вершинин, слишком занятый изучением рыжих ресниц, запоздало сообразил, как это прозвучало. Шея и уши стремительно загорелись, особенно под удивлённым серо-зелёным взглядом, видимо, тоже сообразившим. Это даже плохим подкатом не назвать, открытое предложение получилось. «Занесу. ЗАНЕСУ, мать твою...» — Да ладно, — коротко усмехнулся Сергей, предсказуемо не соблазнившись занесением. — Я от шести копеек не обеднею. Ещё одну, пожалуйста. Ресницы поймали солнечный свет, стали на просвет совершенно золотыми. Продавщица, флегматично кивнув, отвернулась к бочке. «Вот и познакомились», — подумал Паша, понимая, что смотреть так нельзя, но не желая тратить драгоценные минуты на попытки выглядеть уместным. У Сергея ещё не было вечных синяков под глазами, не было шрамов (на левой скуле), отметин (за правым ухом) и морщинок — всего того, что Паша запомнил в мельчайших деталях, сам себя за это ненавидя. Его... то есть тот Сергей был холодным, замкнутым, хищным и страшным даже в домашнем костюме, этот — тёплым, открытым и лучистым, каким-то непростительно трогательным при этом идеально выровненном галстуке и хрустящем воротничке. И пахнет чем-то... «Шипром» небось. Паша «Шипр» не нюхал, но они же все им тут прыскались, либо «Шипр», либо «Красная Москва». А в ванной у него небось зубной порошок, отец такой до сих пор дома хранит зачем-то. И плакаты кругом, типа «Если хочешь быть здоров — закаляйся!». Да он сам как с плаката, идеальный советский человек, выполнил свою пятилетку за три года и айда нырять в прорубь, полотенца и плавок не хватает, и не болтай, болтун — находка для шпиона. Смотря на Костенко поверх кружки спасительно холодного кваса, Паша пытался обуздать беснующийся в голове хоровод образов и понять действительно важное — что же с ним случилось. Неужели сам факт того, что он стал ликвидатором, может так сломать? Дурацкий вопрос, конечно может, там выжили-то не все. Или что-то случилось с его родными? Семьей? Из-за радиации погибнет кто-то столь дорогой ему, что вместе с ним морально погибнет и он сам?.. — Хороший у нас город, да? — оглядевшись, словно впервые увидел свой город, Сергей улыбнулся так обаятельно, что Паша не смог не улыбнуться в ответ, облизывая потрескавшиеся губы. — Особенно в такую погоду. А ты из Москвы? — Да, — Вершинин усилием воли перевёл взгляд на глаза напротив — странные, бегающие, рассеяно обозревающие пейзаж, но то и дело почти ощутимо захватывающие его в фокус, словно в прицел. — А как вы узнали? Костенко сходу назвал его на «ты», и сам вряд ли был сильно старше, но был таким важным в этой своей двойке, на машине, со спрятанным за пазухой портмоне, что Паша снова почувствовал себя школьником. К тому же, ему всегда нравилось называть его на «вы». — Ну выговор особый, — Сергей прищурился почти беззаботно — и смог бы обмануть кого угодно, но не Пашу, который отзывался на него на физическом уровне. — Некоторые согласные... ну и буквы «а». Не-ет, тот же. Тот же Костенко, только не заматеревший ещё — осторожный, сдержанный, обманчиво-податливый, но глазами уже изучил и фигуру, и одежду, и рюкзак, и даже, возможно, его содержимое. Внутри Паши что-то очень невовремя сжалось, заставило втянуть носом воздух и даже глаза немного прикрыть от того, как приятно было ощущать его рядом. Его, настоящего. Случись сейчас солнечное затмение, упади за его спиной метеорит, Паша бы не обратил внимания. Пора было переходить в нападение, и Паша улыбнулся шире, чем стоило бы улыбаться незнакомому человеку. — Так у вас такой же. Прищурился над кружкой, беря секундную паузу — туше. — Так я тоже долго в Москве пробыл, пока в академии учился. — А чё за академия? Сергей прикинул что-то в уме и подкупающе улыбнулся: — Сельского хозяйства. Паша с трудом сдержался, чтобы не заржать прямо в квас. Конечно, сельского хозяйства. Грёбаный ситком. Тревожные звоночки уже звенели на задворках сознания, но он не слушал — его понесло вперед на лихой волне облегчения, адреналина и азарта. — Это вы сельским хозяйством на машину такую заработали? — Он уже даже не пытался быть уместным, смотря вызывающе и весело. В голову стукнуло странное ощущение власти — ты ещё ничего не знаешь, Сергей Костенко. Ты даже меня не знаешь, а я знаю тебя, я знаю твоё тело, твои руки я тоже знаю, я знаю, как ты целуешься, как ты... — Внимательный парень, — усмехнулся Сергей, на миг теряя дурашливое выражение лица и к вящей радости Паши сверкнув хищными глазами. — Так это же не моя, это служебная. — М. Чёрт его знает, специально он подвинулся ещё, или тело уже на автомате пыталось сократить расстояние до ничего не подозревающего Костенко с этой его нелепой копной рыжих волос и светлой, словно светящейся изнутри кожей. — Вы из чиновников типа, из мэрии или как там? «А ведь он мог меня запомнить». Конечно, запомнить случайного прохожего на улице, приставшего с чересчур навязчивыми разговорами — мечтай, сто раз он тебя запомнил. — Из какой мэрии, ты чего? — Костенко засмеялся, и Паша даже невольно голову на бок склонил, любуясь. — Марка Твена начитался? Можно же сделать что-то, чтобы он запомнил его? Чтобы сохранил этот образ где-то в закромах памяти — чтобы хоть так оставить след в его жизни?.. — Ща... Горисполком?.. — От молодежь! Всё на запад смотрите, — усмехнулся Костенко, и хмельной Паша с готовностью заглотил наживку: — А чё на западе плохого? Интересно, насколько у них тут строго с пропагандой? Возьмёт на карандаш? Задержит? Да и чёрт бы с ним, их скоро выкинет обратно, даже захоти они остаться. Главное — запомнит. Взгляд из-под рыжих ресниц заострился, хотя губы ещё были растянуты в дежурной улыбке. — А хорошего чё? — вот, и голос на полтона холоднее. «Задержит», — решил Вершинин и чуть ли не порадовался такому повороту событий. Почему молодой Костенко из сельской академии на машине Горисполкома в принципе должен быть в праве его задерживать, он не задумывался — это казалось совершенно естественным. Слишком внимательный взгляд, слишком сдержанная поза, постоянное сканирование пространства. Знакомые повадки. — Нормально там всё, — Паша легкомысленно пожал плечами. — Живут люди своими ценностями, знают, зачем работают. Дом там купить, квартиру, машину, землю... Сергей втянул носом воздух, перекатываясь с носков на пятки — похоже, удалось-таки задеть за живое сознательного гражданина и товарища. И это Костенко, сворачивающий шеи за три секунды, — его Костенко, на котором в двадцать первом веке клейма негде было ставить, все его мутные контакты, странные разговоры, Харьков этот ещё... — …а здесь чё? — продолжало нести Пашу. — Даже частной собственности нет, зачем людям работать? Сергей оглянулся на машину, то ли думая, как свалить от врага народа, то ли уже со вкусом представляя, как скрутит его носом в капот. Воодушевлённый Паша готов был перейти на личные оскорбления генсеков. — Но я думаю, всё изменится скоро. — А ты не думай так, — не выдержал Костенко, приглушая голос до вкрадчивого, очень хорошо знакомого. — Ты вообще в эту сторону не думай, парень. Ничего тут меняться не будет. Предупреждение. — Ты же вроде хороший парень? Почти угроза. — Ну а если и думаешь, то ты не говори про это никому. Особенно незнакомым людям. Залпом допив квас, Костенко отвернулся к бочке и махнул ему рукой. Ощущение потери было почти физическим, пробежавшимся ознобом по загривку, выставившим его в своих — и в чужих глазах полным идиотом. — Спасибо за квас, — крикнул Вершинин, но Сергей пошёл обратно к машине и ни разу не повернулся. Паша провожал глазами маленький опрятный жигулёнок, пока тот не скрылся за углом здания. Внутри насмерть бились два Паши, один из которых орал, что это единственная возможность побыть ещё с Костенко, и что живого его он не увидит больше никогда. Второй держал первого в умелом захвате и молчал, но Паша знал, что второй был прав. Он не имел права ничего делать. Он не имел права ни требовать, ни приставать. Как бы ни поступил с ним Костенко в будущем, этот ни в чём перед ним не виноват, этот даже не знает его, чтобы хоть чуть заинтересоваться худым подростком, ещё и вражеским диверсантом — не трожь, запачкаешься. Жалость и снисходительность — вот всё, чего ты заслуживаешь. — Обидел он тебя, что ли? — раздался рядом озабоченный женский голос. Паша отмер и повернул голову. Продавщица кваса почему-то была мутной и никак не желала ловиться в фокус. Сморгнув, он понял, что плачет, и торопливо утёр глаза грязной ладонью. — Нет, нет... всё в порядке, — поставив кружку на откидной столик, он попытался улыбнуться и, запинаясь, пошёл прочь от злосчастной бочки. Дался ему этот квас... — Если мы можем спасти людей от ядерной катастрофы, мы должны хотя бы попробовать! Анины жалостливые слова проникли в уши и осели где-то внутри странным привкусом предчувствия. Как Паша вообще его уловил — непонятно, последние два часа выдались у него крайне насыщенными. Он казался сам себе каким-то винегретом из чувств и впечатлений, причём не первой свежести — вроде пёстрый, но уже какой-то подветрившийся. И ведь сам полчаса назад озвучил вслух мысль «если Зона нас боится — значит, мы можем что-то изменить» — не думая, не анализируя, просто пытаясь хоть как-то функционировать, а когда Аня повторила его же слова на скамейке у подъезда — осело. Первый раз всерьёз задумался, даже губу изнутри до боли закусил, пытаясь достучаться до себя самого — это не сон, не выдумка и не придурь, и они действительно обсуждают возможность предотвращения атомной катастрофы, и он сам только что придумал им относительно убедительный план. Это были уже не игрушки. Он не собирался обманывать себя в том, что научился за это время брать ответственность не только за свои поступки, но и за поступки своих друзей. Но Паша очень хорошо понимал разницу между раздавить в тысяча девятьсот восемьдесят шестом бабочку и не дать Аниному отцу выйти на дежурство. Сейчас же речь шла о предотвращении тысяч смертей, каждая из которых так или иначе повлияла на будущее — и предугадать, каким будет его, Пашкин мир в случае удачи этого предприятия, было невозможно. Для того, чтобы опасаться за появление на свет каких-нибудь мировых лидеров или выдающихся умов, тридцать лет — слишком маленький срок, но... Если что Паша и помнил из курса школьной истории — так это то, что Чернобыльская авария во многом поспособствовала окончанию Холодной войны и гонки вооружений, а не произойди она сейчас, к чему они вернутся в свой год? К напряженной до предела геополитической обстановке, к атомной войне или к выжженной ядерными ударами земле?.. Всё это крутилось в голове, пока он смотрел на ребят, трогательно серьёзно держащих почти военный совет, и уже невольно жалел, что сам положил им в голову эту мысль. Пытались ли незадачливые учёные на самом деле предотвратить катастрофу, раз уж даже у Паши хватило ума прикинуть результат?.. Однако ребята были воодушевлены, он это видел. Он читал это за их испуганными взглядами и нерешительными порывистыми репликами — они словно сплотились вокруг этой сумасшедшей, невозможной идеи, в которой вдруг оформился такой потрясающий шанс совершить Поступок. Как там пелось? «Ты мог быть героем, но не было повода быть, ты мог бы предать, но некого было предать, подросток, прочитавший вагон романтических книг, ты б мог умереть, если бы знал, за что умирать»... «Если не будет аварии — значит, не будет ликвидаторов», — сказал вдруг кто-то внутри Паши громко и отчётливо, так что он едва не обернулся. «Если не будет аварии — значит, ничто не сломает Костенко». Если не будет аварии, может быть, может быть он не пойдёт по наклонной и, возможно, никогда не познакомится с Пашей, но и не закончит свои дни в кювете, разодранный заживо железом сминаемой машины. Будет ли Паша тогда вообще помнить его по возвращению? Как эта антинаучная хрень вообще работает?.. «Это очень херовый довод против ядерной войны», — сказал сам себе Вершинин, чувствуя, как невозможно устал от этой тяжести, неотступно следующей за ним последние пару лет. Нет, он не будет руководствоваться этим бредом, решая судьбы человечества — без прикрас, серьёзно, как это ещё назвать, если от него сейчас зависело, рискнут они или нет? Почему вообще он оказался ответственным за человечество? Ладно его к этому жизнь не готовила, хоть кого-то она к этому готовила?.. «Нет», — повторил Паша про себя ещё несколько раз, чтобы примириться с отказом и с тем, как он теперь будет выглядеть в глазах друзей — и особенно в глазах Ани, которой было больно за каждого, кого они не уберегут. Трусом сочтут, конечно, ну да будущее важнее. А потом открыл рот — и сказал почему-то совсем другое: — Так, ладно, мы берём на себя самую тяжёлую часть. Таскаем с собой это тело и пытаемся раздобыть машину, у нас на всё про всё час. Аня, похоже, чувствовала его куда лучше, чем он думал. Чуткая, внимательная Аня словно уловила его сомнения — и теперь смотрела на него большими благодарными глазами, покрасневшими от недавних слёз. Паша мог бы поделиться с ней своими опасениями, и она бы даже, наверное, поняла, но... — Да, и надо будет сразу свалить отсюда и какое-нибудь ровное поле найти, — встрял Лёшка. — А то появимся, как тот чувак, посреди дерева. В конце концов, может быть, у них ничего не получится. В конце концов, получись оно, может, всё будет не так уж и плохо. Больше всего сейчас Паша хотел свернуться калачиком и закрыть глаза, чтобы всё прошло и закончилось, но надо было быть сильным. — Всё, давайте, всем удачи. Бабушки с соседней скамейки проводили их осуждающими взглядами. Лёгкая музыка из магнитолы ближайшей машины очень старалась обратить их внимание на то, какой нынче светлый день, как красиво играют солнечные лучики в свежей зелени — как хорошо вокруг, как бывает только перед концом света. «Копейка» стояла по-советски беззаботно раскрытая настежь, пока деловитый хозяин таскал из подъезда сумки и баулы. Пашу это искренне восхищало. Он вспомнил, как забрёл летом в какие-то закоулки Сокольников и даже подвис на минуту, обнаружив развешенное во дворах бельё. И никто не переживал, что украдут — вешай пододеяльники, оставляй машину нараспашку, да и кого тут бояться, у них тут по всем признакам утопия и солнечный рай, населённый законопослушными гражданами великого Советского Союза. Только поломанный подкастер, да они с Лёшкой, чужеродные элементы, сидят и гипнотизируют взглядами белые жигули у соседнего подъезда. Лёшка уже, правда, предложил прыгнуть в распахнутую и газануть с места, пока хозяин в очередной раз скроется в доме, но Паша сказал, что ему хочется проехать на ней хоть чуть дальше выезда со двора, который им непременно перекроют. — Ты точно её вскроешь? — переспросил он ещё раз, ёрзая из-за впивающегося в спину за поясом пистолета. — Пабло, да она открывается, как два пальца об асфальт. — А без ключей завести? Не отрывая взгляда от машины, Лёша щелкнул зажигалкой — раз в трехсотый за сегодня. — Эту — вообще не вопрос. Я у Чалого в сервисе сколько отирался, мы там и девятки, и десятки заводили. Контакт щёлкнул — и всё. А главное ж, прикинь, сигналок-то ещё не стоит, можно пробовать — не запищит. Лёшку это заводило. Его криминальные наклонности ни для кого не были секретом, вспомнить хотя бы историю с травой — наглядный пример того, что он будет ходить по краю даже над пропастью. Сейчас, когда его навыки взломщика могли послужить Благой Цели, Лёха был немного сбит с толку, но выглядел очень серьёзным и целенаправленным, словно его попросили украсть пистолет у убийцы Джона Кеннеди. Сам Паша чуть не чесался от нервов и сидеть в тишине тоже не мог. — Ладно, а чё сидим-то? — Видал, я с пацаном мелким базарил? — Ну видал. — Ну вот. Щас он принесёт мне свою школьную железную линейку, которой эти тачки лучше, чем ключом открываются. А вот и он, — кивнул Лёша в сторону, и Паша окинул недоверчивым взглядом приближающегося пацана, чуть не запнувшегося о выставленные тюки. — С какого хрена он тебе её несет? Чё, денег дашь ему, что ли? — Какие деньги, ты чё, — усмехнулся Лёша. — У меня есть то, за что он душу отдаст. — Вот, — подбежавший пацан в лёгкой спортивной курточке торжественно протянул Лёшке линейку, как подношение. Тот окинул её оценивающим взглядом, сунул под нос медитирующему над одуванчиком Игорю с издевательским «Нравится?», потом одобрительно кивнул и полез в карман. — Молодец, беру. Увидев «Дирол», Паша не смог удержаться от кривой улыбки. Можно было бы дворовы́м джинсы предложить — сами бы всё за них угнали и ключи принесли бы на подносике. — Чё, прям жевать можно? - недоверчиво спросил мальчишка, рассматривая жвачку. — Прям жуй, — Лёшка прищурился, заметив торчащий из кармана спортивных штанов пионерский галстук. — О, а вот это я тоже возьму. — А-а у меня дома ещё линейки есть, — поведал пацан, жадно смотря на остальные перекочевавшие к нему в руку подушечки. — Ну молодец, завтра куплю, — снисходительно кивнул Лёшка, разглаживая на коленях мятый галстук. — А щас беги. Лёха оказался прав — Паша определённо не хотел знать, сколько машин и при каких обстоятельствах он вскрывал в своей жизни железной линейкой, но эта капитулировала моментально. — Ты, блин, мастер, — усмехнулся он, ежесекундно оглядываясь по сторонам в поисках чужих глаз или законного владельца авто. Ему казалось, что невозможно так долго и так сильно нервничать, однако смотри-ка — даже дышать трудно, пальцы все липкие, футболка неприятно прилипла к телу. Какая-то часть его почти хотела, чтобы их заметили и задержали, но он хорошо понимал, что просто слишком боится того, что они затеяли, и того, что за этим последует. Нет, теперь уже надо было идти до конца. Пока Лёха ковырялся под панелью управления, Паша закинул назад сумку с прибором, затолкал следом рассматривавшего облака Игоря и заботливо прикрыл его курткой. Уже хотелось поверить, что афера удалась, но им надо было ещё уехать отсюда и по возможности миновать всех представителей доблестной советской милиции на пути. — Э, архаровцы, — внезапно окликнул его мужской голос. Приказав себе не обращать внимание на подскочивший в два раза пульс, Паша медленно повернулся к приближающемуся представителю доблестной советской милиции. «Твою мать». — Чего это мы в машине делаем? — лукаво поинтересовался мужчина в форме, и Паша слегка расслабился, понимая, что никто не собирается стрелять в них на поражение. — Чья машина-то? — Батина, — нашёлся Лёшка, отряхивая почти незаметно дрожащие руки, и Паша беззвучно воздал хвалу его умению ориентироваться в критических ситуациях. — Это он просто попросил помыть её там, салон почистить. Завтра в Киев едет! Ещё немного — и Лёха придумал бы имя бати, и к кому конкретно он едет в Киев. Уж что-то, а лапшу на уши вешать он умел первоклассно. — Понятно, — подобрела милиция. — Ну не балуйтесь. Главное, не заводи. — Ненене! Паша неверящим взглядом проводил удаляющегося стража порядка, пытаясь понять, как им до сих пор всё так легко сходит с рук. Сам, конечно, дурак — не сориентировался, чуть не спалил всю контору, хорошо Лёшка... Его мысли прервал тихий звон, и Вершинин с ужасом понял, что на землю выпала линейка. «ТВОЮ МАТЬ». Лёшка замер в салоне, как притаившаяся под веником мышь. Не услышит? Услышит, конечно. Может, не обратит внимания? Обратит, они на всё обращают. Не заметит? Линейка тёмная, тонкая, до него уже три метра, если заслонить её собой, если улыбнуться ему, мало ли что там звякает... Чуть не захлебнувшись в подкатившей панике, Паша медленно и осторожно присел и подобрал линейку с пыльного асфальта. В первую секунду звук затихших за спиной шагов он ещё спишет на внимание к линейке. Потом он почувствует голой кожей поясницы прохладный апрельский воздух — и до него дойдёт. «Твою. Мать».