Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Гарри Поттер сидит у окна своей палаты в неудобном больничном кресле, укрыв ноги потертым пледом. Смотрит на улицу, где уже зажигаются первые фонари, и не думает ни о чем. Вернее, думает ни о чем. Вот уже неделю, с тех пор, как он пришел в себя, это его самое любимое занятие: думать ни о чем. Чаще всего в его голове просто вертится: «Конец. Это конец?» Разве можно подобные тупые огрызки назвать мыслями? Ему кажется, что какой-то могущественный мудак (Гарри с наслаждением повторяет про себя несколько раз: «Мудак. Мудак. Мудак!») замкнул время в петлю. Как будто и не было этого волшебного года, пахнущего тюльпанами, свежим снегом и коньяком рождественской ночи. Как там? «Тонкие цветочные оттенки ириса и жасмина, приятный аромат сочных слив и инжира и легкое прикосновение корицы...» И обжигающее прикосновение губ Северуса. Гарри готов взвыть, не хуже оборотня в полнолуние. Память, которая, к счастью (или к несчастью?), совершенно не пострадала во время многочисленных поттеровских «приключений», услужливо подкидывает картинку: профессор Люпин превращается в оборотня под самой полной в мире луной. И Северус Снейп кидается ему наперерез, стараясь закрыть своим телом кучку перепуганных школьников. Профессор Снейп. Северус. О чем бы ни думал Гарри, даже если он думает ни о чем, его мысли неизменно возвращаются к Северусу. А следом и вопрос: «Это конец?» Хорошо думать ни о чем! Никогда еще Гарри Поттер не был так позорно близок к мыслям о том, о чем никогда не думал. Некстати вспоминается Шекспир, которого они еще совсем недавно читали. С Северусом. «Умереть. Забыться. И знать, что этим обрываешь цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель желанная? Скончаться. Сном забыться. Уснуть... и видеть сны?..» Иногда Гарри хотел бы понять: хорошая память – это дар или проклятие? Кажется, все-таки проклятие. … «Драконьи сны». Августовские звездопады. Полет. Иоганн Себастьян Бах. Золотое сияние. Северус-человек. Гарри-дракон… Никогда больше. Хорошая память – зло. И – да. Это конец. Северус! «Поттер, кончай уже себя жалеть. Хватит, нажалелся. Пора домой». Гарри закрывает глаза. Какие хорошие галлюцинации! Что там за зелья, интересно, он сегодня пил? Северус… «Поттер?.. Ты где?» «А ты… где?» «На крыше. Как Карлсон». Карлсон. Гарри улыбается. Действительно, они что-то такое читали. Северус любит сказки. Кто бы мог подумать! Замечательная галлюцинация! Ты только не уходи! «Поттер! Ау! Мне еще долго изображать горгулью на этой вертолетной площадке? От магглов Заклятие ненаходимости Святого Мунго меня, конечно, прикроет. А если кто из магов посмотрит вверх?" Блядь! Гарри и не знал, что на крыше Святого Мунго оборудовали наконец вертолетную площадку. Разговоры-то шли давно, но вопрос традиционно упирался в финансирование. Не знал… Тогда откуда знала его галлюцинация?! Галлюцинация… Северус! «Поттер! Оторви уже свою костлявую задницу от того, на чем ты там сидишь, зайди к дежурному, подпиши отказ от претензий – и наверх! Луна уже затрахалась сидеть с нашим ребенком! И Чарли. И мисс Грейнджер. Один ты тут прохлаждаешься!» Гарри срывается с места не хуже «Нимбуса». «Северус! Я…» Знакомый-знакомый рявк: «Быстро, Поттер!» Гарри кажется, что он в жизни не слышал ничего прекраснее. Впрочем, быстро не получается. Дежурный колдомедик наотрез отказывается выписывать Героя без санкции Главного. — Скажите уж сразу: без санкции Министра! Гарри едва не разносит к мерлиновой бабушке удобную клавиатуру малфоевского «спикера» (спасибо, Гермиона!), злобно выстукивая на ней очередную реплику в бесконечном споре. — Но, мистер Поттер… — Ладно! Я вот сейчас же вызову сюда Министра, — (и как, интересно, ты это сделаешь, Поттер?) – и вы лично объясните Кингсли, – (да, вот так мы зовем нашего Министра, неформально, по-домашнему), – какого нюхлера из-за вашего ослиного упрямства его срывают с заседания Международного магического конгресса! Поттер даже не знает, проходит ли где-нибудь сейчас хоть какой-нибудь самый завалящий Магический конгресс. Но колдомедик этого тоже не знает. И уже через несколько минут Гарри получает на руки вожделенную форму отказа от лечения. Еще несколько минут – на заполнение. — Вас проводить к выходу, мистер Поттер? (Понятно, камины нынче не про нас!) — Спасибо. Меня встретят. (Не будем уточнять, что на крыше, правда?) А теперь – вперед! То есть наверх. Гарри никогда не думал, что в больнице Святого Мунго столько этажей! С улицы она казалась обычным пятиэтажным зданием. Ну, если вспомнить, про площадку для вертолетов, можно было бы догадаться. Хорошо, что в здании есть лифт. Гарри с размаху лупит по самой верхней кнопке (его опять накрыла привычная с детства близорукость, а очками Гермиона не озаботилась) и взмывает к небесам. Туда, где ждет дракон. И оказывается перед закрытой дверью без всяких замков. Само собой, нечего пускать на крышу всех, кого ни попадя, но ему-то что теперь прикажете делать? «Северус! Тут магический замок…» Над головой Поттера слышится грохот, как будто по крыше и впрямь перемещается грузовой вертолет. (Или танк, ага.) Затем следует мощный удар, в результате которого зачарованная дверь попросту слетает с петель, едва не пришибив Гарри. (Знаменитый удар драконьего хвоста! Так ты тогда попросту пожалел меня, Северус?) «Северус!» Он там: огромный черный дракон. А на спине у него… Мерлин мой! Седло. Гарри обнимает дракона за шею, прижимается щекой и, кажется, плачет. Совсем чуть-чуть. Правда. Раздвоенный драконий язык торопливо слизывает с его зареванного лица эти нелепые, недостойные мужчины слезы. «Все, Поттер, все. Сантименты потом. Садись давай! Сейчас набегут». Действительно, грохот от выломанной двери, должно быть, слышен аж на первом этаже. И Гарри вскакивает в седло. После абсолютного слияния прежних полетов седло кажется чем-то инородным, неуместным, почти непристойным. «Зачем нам эта гадость, Северус?» Дракон перемещается к краю площадки. Внизу мерцает разноцветными огнями Лондон. «Извини, Поттер, но без магии ты далеко не улетишь. А нам переть аж до Румынии. Держись!» Гарри берет в руки поводья (так удобнее держаться), и огромный черный дракон почти вертикально взмывает вверх, растворяясь в провале ночного неба. Его никто не видит. Ночью в Лондоне слишком много огней, чтобы кто-то вздумал смотреть на звезды.