Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

В пещере яблоку негде упасть. Да к тому же яблоки еще слишком зелены, чтобы падать. Поэтому – ну их! Пусть себе висят на своих корявых ветках и зреют. А в пещере вокруг импровизированного стола (широкие некрашеные доски, уложенные на несколько ящиков из-под продуктов) на куче разноцветных подушек сидят те, кого Гарри не без оснований считает своими самыми близкими людьми. Гермиона. Чарли. Джордж. Луна. Невилл. Затесавшийся каким-то таинственным образом к ним в компанию Малфой. А во главе стола — сам новорожденный, довольно странно чувствующий себя после ночной бессонницы. И дракон. То есть Северус Снейп собственной персоной. Гарри до сих пор не может поверить своему счастью: Северус жив. Он тут, рядом. Можно даже незаметно для других поглаживать его гибкий и довольно смертоносный (как выяснилось) хвост. Это был сон. Просто хренов сон. Северус лежит с совершенно невозмутимым выражением на морде и изредка отпускает ехидные замечания, которые слышит только Гарри. Поттер неприлично хихикает. Сам с собой, вызывая недоуменные взгляды окружающих. Пока проницательный Малфой не догадывается о причинах столь неадекватного поведения новорожденного и не озвучивает свои догадки вслух. Тогда начинается: — Гарри! Это неприлично, в конце концов! — Гермиона. — Поделись своими интимными секретами, Поттер! – Малфой. — Общественность имеет право знать правду! – Джордж. «Поттер! Пошли их всех на!» — а вот это уже Северус. Гарри смеется, как не смеялся уже очень давно, чувствуя, что где-то глубоко внутри начинает таять кусок вечной мерзлоты. Снова, почти как год назад: жареное на углях мясо, «цуйка», гитара в руках у Чарли. На сей раз Чарли полностью озвучивает (видимо, в честь Снейпа) весь «драконий» цикл, включая «Марш драконьей эскадрильи». А потом… — Чарли, про птенцов, — просит Гермиона. И Чарли согласно кивает. Свет факелов дрожит у него на ресницах, когда вступают первые аккорды. As the Chicks from the nest we fell out, You need not fear the arrival of the evening… Как птенцы из гнезда мы выпали, ты не бойся прихода вечера: под такими большими липами нам с тобой опасаться нечего. Очень медленно, словно из далекого прошлого, нить мелодии вытягивает из сердца на белый свет все надежды, все мечты, все тайны. Гарри жмурится, пытаясь скрыть за стеклами очков подозрительно блестящие глаза. Что-то он стал в последнее время слишком часто плакать. Не бесстрашный аврор, а барышня на выданье, ей Мерлин! А ведь когда-то ему действительно казалось, будто самое сложное – убить Волдеморта. Почему-то никто не сказал тогда глупым мальчишкам и девчонкам, что самое сложное – это просто жить. Без всяких героических свершений. Просто жить. Под такими густыми звёздами, разве их не для нас рассыпали? Мы не против гнездовья, просто мы Из него ненароком выпали. Он точно знает, что видится сейчас Северусу. Здесь даже никакой легилименции не надо! Два дракона – золотой и черный – вместе взмывают в небо, туда, где нет никаких запретов, нет никаких правил. «Это был день нашего с тобою рождения, Северус! Кажется, именно тот первый полет и спаял намертво тебя и меня в державное «мы». Ты простишь меня когда-нибудь, Северус?» Ворчливый голос отвечает незамедлительно: «Какой же ты все-таки болван, Поттер! Разве это «мы» куда-то исчезло?» Гарри коротко вскидывает на дракона глаза (все равно никто не видит, все думают о своем; впрочем, даже если бы и видели…): «Правда?» «Правда. Когда это я тебе лгал?» Гарри потихоньку переползает с подушек в кольцо драконьего хвоста, прижимается затылком к мерно вздымающемуся чешуйчатому боку, облегченно прикрывает глаза… Это только вначале кажется, что без дома прожить нельзя никак, что важней пропитанья — кашица, чем огромные звёзды на небе. Малфой странно смотрит на Гермиону. Он весь вечер странно смотрит на Гермиону, когда думает, что его никто не видит. (Не один Поттер здесь мастак строить дурацкие иллюзии про собственную незаметность.) И Гермиона весь вечер очень незаметно и очень странно смотрит на Малфоя. Настолько незаметно, что Чарли хмурится все сильней. Луна фыркает, следя за этой игрой в гляделки. Невилл вздыхает. Джордж ехидно кривит рот. Северус неожиданно воздерживается от комментариев. Чарли продолжает петь о несбывшемся: Ты не бойся ни тьмы, ни голода, будет день, и найдётся пища нам, мы ещё пролетим над городом на крыле, до небес возвышенном. О чем думает Джордж – неизвестно. Может быть, о том, что, когда у тебя только одна половинка души, только одно крыло, ты никуда не взлетишь? Или о том, что одному очень страшно под звездным небом — даже в теплую и ласковую летнюю ночь. А по правде говоря, особенно в теплую и ласковую летнюю ночь. Впрочем, вполне возможно, что Джордж думает об очередном безумном проекте от фирмы «Умники Уизли», который дожидается его в мастерской. Никто не знает, о чем думает Джордж. Даже дракон. Пролетим ещё, эка невидаль, над Нью-Йорком, Парижем, Триполи и над липой, откуда некогда, как птенцы из гнезда, мы выпали. Всем хочется верить в это обещание. Потому что иначе жизнь превращается в сухое пережевывание мгновений, часов, лет. В тупое отбывание пожизненного срока в застенках нового, реформированного Азкабана: никаких тебе дементоров, никакой смертной казни. И даже трехразовое питание. Только вот… ни цели, ни смысла. Ни снов о полетах. As the Chicks from the nest we fell out… — Что-то вы, ребята, загрустили! – говорит Джордж, когда последние аккорды стихают под пальцами Чарли. – А ведь у нас по программе – фейерверк! Все встряхиваются, точно вылезшие из воды собаки, выходят наружу, замирают от роскошного великолепия звездного неба. Нигде нет такого звездного неба, как в горах. И нигде больше оно не опускается так близко к земле. Иногда кажется, что стоит, встав на цыпочки, изо всех сил протянуть руку вверх, и звезда сама ляжет тебе в ладонь. Обжигающе-золотая. Как гроздья волшебного фейерверка, что падают с неба созревшими яблоками райского сада. Все кричат от восторга, свистят, воют, улюлюкают, прыгают, словно малыши-первогодки. То ли еще будет! Гордо и высоко несет Джордж знамя «Умников-Уизли», чтобы Фреду, откуда бы он ни смотрел на них сейчас, не было стыдно за своего выжившего братца. Драконы, бабочки, горгульи – стаями, замки и корабли, голые розовые танцовщицы, отплясывающие в небе канкан. Гарри знает, что действо рассчитано, как минимум, на полчаса, а то и на целый час. И что за это время оно никому из присутствующих не надоест. Кроме собственно Гарри Поттера. Ему почему-то внезапно просто до боли хочется тишины и одиночества. «Северус!» «Поттер, опять накрыло? Иди прогуляйся». Да, Гарри в последнее время часто «накрывает». Хочется тупо побыть одному. Одному от слова «совсем». Как на необитаемом острове. Северус уверяет, что так выглядит вполне нормальный способ борьбы со стрессом. Гарри старательно ему верит. У него даже образовался свой собственный «ворчальный угол», как именует это место Снейп. Крошечная пещерка на одного, расположенная на несколько десятков метров выше по тропе, с роскошным видом на долину внизу, на горы и небо. Если тепло, можно сесть у входа на камень. Если холодно – устроиться внутри. Там уже обосновалась пара диванных подушек, изображающих кресло, и початая бутылка «цуйки» — «для сугреву». Чтобы подняться вверх по склону, Гарри даже не требуется фонарик: каждый дюйм тропы он знает буквально наизусть. Нога не оскользнется, не сорвется вниз. Раз уж «накрыло»… Простите, дорогие гости, новорожденный вас покинул. (Но хочется надеяться, что не навсегда.) Принято считать, что ночью в горах – абсолютная тьма. На самом деле — нет. Едва мерцают звезды. Тусклой лампочкой подсвечивает луна. Бросают разноцветные всполохи по скалам магические фейерверки. Подрагивает россыпь огоньков в долине. И с каждым шагом становится все тише. Такой вот забавный эффект. Будто каждый поворот тропы отрезает по кусочку от праздничных говора и грома, стирая эхо со склонов, закутывая мир в тишину, словно в старый махровый халат. И махровый халат тишины – именно то, что нужно сейчас Поттеру. Вот и пещера. Нет, не пещера – раковина. Гарри забивается в нее, точно моллюск, жалея, что нельзя сомкнуть за собой створки. Ничего, ночь – тоже своего рода раковина. Гарри садится на подушки, обнимает руками колени, вжимается в себя, закрывает глаза, вдыхает густую тишину. Тишина пахнет одиночеством. И немножко – порохом магических фейерверков. У него впереди – все время мира, чтобы прийти к гармонии с самим собой. Северус как-то сказал, что это утраченная магия ищет пути назад. Ищет – и не находит. Потому что внутри живут боль и ощущение потери. Северус, он такой. Он почти всегда прав… Будем ли мы с тобой когда-нибудь по-настоящему вместе, Северус?.. Я так хочу тебя, что у меня все тело сводит от невозможности прикоснуться… — Потому что я до безумия хочу тебя, дура! – Ого! А это уже не голос Поттера. А голос… Голос Малфоя. Тогда его спутница… Ну да… — Оставь меня в покое, Малфой! – очень трудно не узнать разъяренное шипение лучшей подруги. Хотя Гарри как-то в последнее время подзабыл, что она умеет шипеть. — Оставить в покое? Именно поэтому ты весь вечер пожирала меня глазами? — Весь вечер? Пожирала?! Не льсти себе, Малфой! Гарри понимает, что сейчас самое время деликатно заявить о своем присутствии, но что-то сильнее хорошего воспитания и врожденной порядочности заставляет его еще плотнее вжаться в глубокие складки камня, слиться с непроглядными ночными тенями. И это вовсе не то чувство, что не давало ему спать когда-то в Хогвартсе, выгоняя в холодные неприветливые коридоры под мантией-невидимкой. Не то чувство, что вело его по следу во время службы в Аврорате. Не наивное желание знать правду. Нет. На сей раз это совершенно отчетливое ощущение, что нельзя нарушить магию мгновения. Нельзя прервать разговор. Потому что они с удовольствием прервутся. Разбегутся в разные стороны. Сделают вид, что ничего не было. И будут мучиться дальше. Лучше уж Поттер как-нибудь попытается примириться со своей дурацкой совестью. В конце концов, ему не привыкать. Двое стоят рядом. Очень близко. Едва не соприкасаясь плечами. И не смотрят друг на друга. Как будто на свете нет ничего интереснее, чем огни поселка, лежащего у подножия гор. Гарри отчетливо видит их силуэты на фоне ночного неба. Очень-очень близко. На совершенно непреодолимом расстоянии. — Малфой… — усталый, почти что обреченный вздох. – Что тебе нужно на самом деле? — Ты. Малфой решительно засовывает ладони в карманы узких джинсов, как будто боясь, что сейчас проклятущие руки все-таки преодолеют разделяющее их с Грейнджер расстояние. И тогда уже мир, по всей видимости, рухнет. — Зачем? (Тоже любишь правду, Гермиона? Вот такие мы, выходит, идиоты-правдолюбцы с комплексами Героев.) — Не знаю. (Глупо, Малфой! Зато честно.) — Тогда я, пожалуй, пойду… Гермиона обхватывает себя руками за плечи. (Тоже боится, что эти руки вдруг сделают что-то не то?) Она разворачивается и почти уходит, когда в спину ей летит злой шепот: — Я не могу без тебя жить… Я не могу без тебя дышать… Я даже думать больше ни о чем не могу, кроме, как мы с тобой… — Малфой! Забудь. Ничего не было. Он нагоняет ее в два длинных шага, хватает за плечи, несколько раз злобно встряхивает. У Гермионы отчетливо клацают зубы. Гарри всерьез размышляет: не кинуться ли на помощь? Вот только почему-то не совсем до конца понимает: кого и от кого в этой ситуации стоит спасать. А тем временем шепот Малфоя достигает того порога громкости, когда почти срывается в крик: — Ничего не было?! Правда, Грейнджер?! То есть всю эту мордредову рождественскую ночь я тупо нафантазировал, когда дрочил поутру в душе?! — Драко, ты чего?.. – кажется, подруга всерьез шокирована. Ну, она же не хлестала с Малфоем ночь на пролет дорогой коллекционный виски и, похоже, не совсем в курсе полного богатства и разнообразия словаря этого холеного хмыря. — Утренний стояк, Грейнджер, слыхала про такой? – Малфоя несет, точно с горы, неостановимо. Он уже попрощался со своим имиджем и хваленой репутацией. – Дневной стояк. Вечерний стояк. А уж ночью, Грейнджер!.. — Малфой! – голосом Гермионы можно гранить алмазы. – Это проблемы твоей жены. Потому что именно с ней ты спишь по ночам. — Я. С ней. Не сплю. С того самого проклятого Рождества. Когда у нас ничего не было. То есть сначала у нас ничего не было на кухне, где мы два часа целовались, словно озабоченные подростки. А потом у нас ничего не было на чердаке. На чердаке, Грейнджер! Куда ты заволокла меня по дурацкой приставной лесенке. А там ничего не было сначала на древнем пыльном диване, потом на сундуке, а потом и вовсе на полу! Я потом неделю из спины занозы вынимал, чтоб ты знала! Самостоятельно! И засосы не сводил. Чтобы помнить… — Драко… — Гермиона как-то вдруг обмякает в руках Малфоя, прижимается к нему всем телом, обнимает за шею. Малфой что-то выдыхает ей в волосы. — И я, — отвечает Гермиона. — Так скучала…Просто смертельно. — Я написал тебе сто тысяч писем. — Я их сожгла. Не читая. — Ну и дура. Хоть и умница. Почему? — Почему дура или почему сожгла? – Гермиона внезапно резко выворачивается из объятий, отходит в сторону. – Потому что я не сплю с женатыми мужчинами. С некоторых пор. Драко хмыкает: — Рождество, разумеется не в счет? Гермиона довольно долго молчит. — Я была пьяна. Кажется. — Ну да. И ты не говорила, что любишь меня. — Это был бред. Просто пустые слова пьяной женщины. Сексуально удовлетворенной пьяной женщины. Неужели ты до сих пор веришь пьяным женщинам, Малфой? — Знаешь, у меня было время, чтобы подумать. Довольно много времени. И я решил, что ты действительно меня любишь. Ты не была пьяной в ту ночь, Грейнджер. Всего три бокала шампанского. Я считал. Гарри вспоминает, какими шальными глазами следил Малфой за Гермионой в то Рождество. Наверное, и вправду – считал. — У меня сносит крышу с двух. Напрочь. Я танцую на столе. Бегаю босиком по снегу… — Трахаешься с Хорьком, — подсказывает Малфой. – На чердаке. Посылаешь нахрен господина главного драконолога, который пытается вытащить тебя из моих объятий, когда мы целуемся на кухне. Вот тут Гермиона по-настоящему пугается: — Чарли? Чарли видел нас с тобой, когда мы… — Когда твой язык творил восхитительно-непристойные вещи у меня во рту? Да. Боюсь, он чуть не убил меня. — Чарли – и не убил? – недоверчиво склоняет голову к плечу Гермиона. – Малфой! Да он тебя – одной левой. И даже палочку вынимать не будет. — Может быть, — Малфой совершенно не реагирует на наезд. У него есть дела поважнее. – Только ты его так приложила невербальной, что он вылетел сквозь две двери прямо в сугроб, под ноги обалдевшему братцу. А потом поволокла меня на чердак. И знаешь что, Грейнджер… Я тоже тебя люблю. Гермиона вздрагивает, будто от удара. Малфой выжидающе молчит. Между ними снова то самое, едва различимое глазом, расстояние, которое кажется абсолютно непреодолимым. Как пропасть. Гарри ежится в своем укрытии. Гермиона повторяет почти обреченно: — Я не сплю с женатыми мужчинами. — Я разведусь. И женюсь на тебе. Вот тут вздрагивает уже Поттер. Драко Малфой! Такой правильный. Такой нормальный. Такой… И вдруг – развод. Кто угодно, только не Малфой! Малфои не разводятся. И не женятся на грязнокровках. Несколько мгновений они смотрят друг на друга: глаза в глаза. Гермиона Грейнджер и Драко Малфой. Наконец Гермиона кивает. — Хорошо. Я подумаю. — Долго будешь думать? До следующего Рождества? Руки Малфоя снова утонули в карманах. Такие беспокойные руки. Предатели-руки. Стоять так близко – и не коснуться. Не сгрести в охапку. Не вжаться в податливое тело. Не накрыть теплые губы своими… Это почти невозможно. Но для Малфоев нет слова «невозможно». Только руки пускай уж лучше пока остаются в карманах. А вот Гермиона – всего лишь женщина. Слабая женщина. Которая после двух бокалов шампанского норовит станцевать на столе. И много чего еще. Вот и сейчас она торопливо, будто боясь передумать, протягивает руку и мучительно-нежно гладит Драко по лицу: сначала – лоб, потом – скулы, потом указательный палец прослеживает линию плотно сжатого рта… Малфой прихватывает палец губами, прикусывает, ласкает языком, и Гермиона отдергивает руку, словно обжегшись. Малфой снова неподвижен, точно статуя. И только через несколько довольно долгих мгновений выдавливает сквозь зубы: — Ты все-таки думай побыстрей, Грейнджер. Я ведь не железный… — Я помню… — как-то мечтательно вздыхает Гермиона. – Я помню. Потом разворачивается и идет вниз по тропинке. Туда, где все еще вспыхивают праздничные огни фейерверков. А Драко смотрит ей вслед. Он довольно долго стоит на темной горной тропе, а потом медленно-медленно, словно нехотя, тоже начинает спускаться. Гарри еще какое-то время сидит в своей раковине, но при этом точно знает: когда Малфой абсолютно незаметно присоединится к компании, наслаждающейся фейерверками, Гермиона будет смеяться и аплодировать огненным чудесам громче всех.