Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Подарки… Гарри и не думал, что ему на день рождения когда-нибудь будут дарить такие подарки. В простом деревянном сундучке, на пахнущих чем-то невообразимо приятным золотистых стружках лежат три кожаных тисненых фляги. Сундучок вручает новорожденному Джордж Уизли, улыбаясь своей всегдашней, чуть кривоватой, улыбкой. — Это сны, Поттер. От нас всех. По спецзаказу, — он кивает в сторону совершенно невозмутимого дракона. Гарри становится не по себе: «Северус! Но ведь это невозможно! Я же…» «Не суетись раньше времени, Поттер». Гарри улыбается. Северус по-прежнему называет его «Поттер» и очень редко — «Гарри». Только «Поттер» у него теперь звучит как-то интимно-нежно и всегда на «ты». А «Гарри»… «Гарри» — это для особых случаев. Для тех самых редких случаев, когда и слова-то, по большому счету, не нужны. — Люди! Они опять! – жалобно говорит Невилл, и все смеются. — Вам просто завидно, — отстукивает на «спикере» Гарри. Созданная на стыке магических и маггловских технологий удивительная малфоевская машинка продолжает исправно играть для Поттера роль коммуникатора. И ей, похоже, совершенно плевать, что там у Героя с магией. — Еще как! – Джордж вынимает из сундучка одну флягу. Она черная, тисненая серебром, с серебряной крышкой. – А сейчас ты и сам себе начнешь завидовать. Потому что вот это – сон о полете. На двоих. — Я не… — Поттер! Ты усомнился в гениальности «Умников Уизли»? Продукт протестирован на магглах, магах и сквибах. И он работает. Гарри теряет дар речи. Во фляге вполне достаточно зелья для него и для дракона. Оно бесценно. Между тем Джордж извлекает вторую флягу. Она темно-бордовая, а тиснение на ней – золотое. И крышка – из золота. — А это, — говорит Джордж, — сон про любовь. Про такую, какую ты хочешь, Поттер. На двоих. Гарри кивает, чувствуя, что по физиономии расползается дурацкая блаженная улыбка. — А это… — из сундука появляется третья фляга. Она цвета ярко-синего неба и инкрустирована перламутром. И крышка – переливающийся перламутр. – А это – твои мечты, Поттер. Все, что захочешь. Последняя фраза отдается в сердце Гарри сладким эхом. Северус! Что тут сказать! Остается только потрясенно развести руками. А они, его друзья, угробившее на подарок непутевому Поттеру целое состояние, смотрят и счастливо улыбаются: Луна и Невилл, Чарли и Джордж, Гермиона и… Нет, вот Малфой как раз не улыбается. И ему сейчас, похоже, не до чужого счастья. Кажется, он бы и сам был не прочь увидеть во сне свою мечту. Или не во сне? «Поттер! Отомри!» — это, разумеется, Северус, традиционно портящий пафосность момента. Интересно, что Гарри по большей части небольшой пафос не напрягает. А вот Снейп его терпеть не может. У Темного Лорда возвышенных речей наслушался по самое не могу? Гарри просто говорит всем: — Спасибо! И пускает по кругу очередную бутылку «цуйки». Ближе к рассвету все начинают собираться по домам. Чарли провожает Джорджа, Невилла с Луной и погруженного в себя Малфоя до границы аппарации. Гарри, с благословения Северуса, ведет домой Гермиону. Завтра дракон улетит на охоту, а сегодня он, по его собственному выражению, работает няней. «Не теряй меня, если что», — говорит напоследок Гарри. «Собираешься наставить мне рога с мисс Грейнджер?» — ехидный Снейп. Есть в этом мире вещи, которые не меняются никогда. «Ветвистые, — соглашается Поттер. –Не знаешь, встречаются ли в природе рогатые драконы или ты будешь первым?» «Уникальность – во всем! – вот мой девиз». Гарри, не удержавшись, возвращается с порога и на мгновение прижимается губами к черному драконьему носу. «Люблю тебя». «Что за сантименты, Поттер!» — ворчит Снейп. Но даже по голосу слышно, что он доволен. И Гарри со спокойной душой идет следом за Гермионой, которая неторопливо спускается по тропинке, подсвечивая себе «люмосом». У дверей коттеджика они останавливаются. — Зайдешь? – спрашивает Гермиона. Гарри молча кивает. Ради этого ведь все и затевалось, не так ли? На кухне, которая стала гораздо симпатичнее с тех времен, как здесь жил Поттер, хозяйка дома долго гремит какими-то кружками, зачем-то наливает воду в пузатый эмалированный чайник, ставит его на плиту. — Чай будешь? Гарри трясет головой. После того, как было выпито столько «цуйки», питье чая выглядит настоящим извращением. Даже во имя завершенности ритуала. Он сидит за столом, положив на колени сцепленные руки, и ждет. Гермиона садится напротив. Долго молчит, собираясь с мыслями. Потом выдает: — А мне сегодня Малфой предложение сделал. Тут, по идее, Гарри должен округлить глаза и рот и отстучать на «спикере»: «Да ты что?!» — с тремя вопросительными и десятком восклицательных знаков. Но это уже было бы лицедейством высшей пробы, а у простодушного Поттера для такого кишка тонка. И он лишь выразительно выгибает бровь. — Мерлин! – несмотря на серьезность момента хихикает Гермиона. – Ты все больше и больше начинаешь походить сам-знаешь-на-кого. Только черной мантии не хватает! Гарри все-таки берется за «спикер»: — Купим. Так что ты ответила Малфою? Он прекрасно знает, что, но мужественно играет роль пребывающего в неведении друга до конца. — А ничего не ответила… — Гермиона тоже играет роль – легкомысленной особы, замученной приставучими поклонниками. Такой вот театр двух актеров, которые сами себе не только режиссеры, но и зрители. Гарри пристально смотрит ей в глаза. Где-то на самом дне бесшабашных ореховых глаз дрожат непролитые слезы. И накрашенные вызывающе-алой помадой (под цвет шелковой кофточки) губы тоже дрожат. Веселье, да. Плохая из тебя актриса, Гермиона! Та еще… Сара Бернар. — Почему? Ты его не любишь? — Гарри! При чем здесь «любишь – не любишь»?! – а вот это уже искренне. Маска отброшена. Гермиона Грейнджер – такая, какая есть. Мирное население в ужасе прячется по подвалам. Сейчас рванет. Ну и пусть рванет! А мы поможем. Потому что нельзя такое молчаливо таскать в себе – и улыбаться. А Гермиона, по всему видно, таскает давно – и уже почти надорвалась под своей нелегкой ношей. — Разве это не всегда «при чем»? – удивляется Гарри. – Я имею в виду, любовь? — Гарри! Ты совсем потерял связь с реальной жизнью! Живешь себе в персональном раю с этим своим… Снейпом. И думаешь, что у всех должно быть так же! (В раю. Ну да. Два мужика в роли Адама и Евы. Один из них, по совместительству, змей. То есть дракон. А еще у них имеется плод греха в виде золотого яйца, из которого когда-нибудь появится драконенок. И я никогда в жизни не услышу, как мой ребенок говорит: «Папа», — потому что он, Мордред все задери, дракон, а я – человек. Усраться можно от такой гармонии! Спасибо, Гермиона.) Но она уже ничего не слышит, кроме своей собственной боли. И эта боль выплескивается из нее отрывистыми фразами и льется потоком обжигающей лавы. Это странно напоминает последний их разговор в доме Уизли. По поводу развода. «Я убью тебя, Малфой!» Хотя, если подумать, милосерднее было бы убить вас обоих. — Ты помнишь, каким он был в Хогвартсе? Хорек хорьком. Я его терпеть не могла. Гарри кивает. Чего уж там. Он и сам терпеть не мог тогдашнего Малфоя. — Ну вот… А после победы он исчез с нашего горизонта, и мы видели лишь его колдографии в газетах. И даже тогда он оставался Хорьком. Гарри снова кивает. Это как раз тот вид диалога, когда молчаливого кивка вполне достаточно. И не надо мучить «спикер», подаренный Хорьком. — А потом ты зачем-то приволок его сюда. Звучит, будто обвинение. Может быть, потому, что это и в самом деле обвинение? Но Гарри не станет оправдываться. Для него первый визит Малфоя в Драконью долину – одно из самых болезненных воспоминаний в жизни. Ведь в тот момент он свято верил, что Северус вернулся из-за Грани именно ради своего драгоценного Малфоя. И эти мысли заставляли бедного глупого Поттера захлебываться горькой, как желчь, ядовитой ревностью. У него до сих пор непроизвольно стискиваются кулаки и поджимается нижняя губа, когда он об этом думает. О том, что Северус мог бы любить Малфоя. — Не сверкай глазами, Гарри. Я все понимаю. Ты ничего такого не думал. А Малфой… Малфой неожиданно был милым. А Северус его не любил. Потому что любил Поттера. ДА! Милый Малфой. Куда это тебя заведет, Гермиона? — А потом… Потом была библиотека Малфой-мэнора. Ты знаешь, что я за книги могу продать душу? Гарри кивает. Догадаться, в общем-то, не сложно. — И он. Ты знал, что он тоже любит книги? Малфой – и книги? Гарри вспомнил, как Драко с головой погружался в какую-нибудь заковыристую задачку (типа «спикера» для дракона). Наверное. Без книг такое не провернешь. Хотя… Малфой – и библиотека? До сих пор не укладывалось в голове. — Мы разговаривали. Ты не представляешь, какой кайф – мужчина, с которым можно разговаривать! И не бояться показаться лишенным женственности «синим чулком», как меня частенько называла Молли. А Рон на любой разговор о книгах кривил губы и устало бросал: «Опять ты за свое!» Словно это была дурная привычка — навроде колупания в носу. И от нее следовало побыстрее избавиться. А еще… Его чувство юмора. Мы ведь даже не подозревали, что у Малфоя оно есть, — Гермиона вдруг закрывает лицо руками и всхлипывает. Гарри подходит, обнимает за плечи, молчаливо предлагая утешение и поддержку. Ведь что тут скажешь? Малфой. С чувством юмора. (Весьма ядовитым, кстати, Поттер помнит.) Любящий книги. Малфой, с которым можно разговаривать. Малфой, который умеет прятать руки в карманы и два часа целоваться на крохотной кухне. Бедная Гермиона! Она решительно вытирает мокрые глаза кулаком и, запрокинув лицо к потолку, долго разглядывает потемневшие от времени балки, стараясь загнать непрошеные слезы обратно туда, откуда они пришли. Гарри протягивает ей полотенце. Он бы предпочел, чтобы те, кого он любит, не плакали никогда. Но это из области несбыточных фантазий. Они как-то читали с Северусом странную маггловскую книжку, в которой была такая фраза: «Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать». Или живи всю жизнь неприрученным, диким. Правда, Поттер? Спасибо. Лучше уж плакать. Если сердце болит, значит, оно есть. Гермиона встает. Несколько раз бессмысленно обходит кухню, трогая кастрюльки на полках, чайник на плите, звеня разномастными кружками. Потом наливает себе воды из-под крана и жадно пьет большими глотками, будто ее действительно мучает жажда. Гарри ждет. — Мы с ним несколько раз встречались в городе. В маггловских кафе. Пили кофе. Ели мороженое. Разговаривали. Он утверждал, что маггловское мороженое – жуткая дрянь по сравнению с тем, что подают у Фортескью. Я отвечала, что не хочу портить его безупречную репутацию. Он… — тут Гермиона снова, не удержавшись, всхлипывает, зажав рот рукой. – Он смеялся, что у него настолько безупречная репутация, что ее давно уже пора кому-нибудь подпортить… Короче говоря, к Рождеству… Короче говоря, к Рождеству ты уже увязла в Малфое по самые уши, Гермиона. Чего уж тут непонятного. Гермиона проглатывает кусок фразы. Слово «Рождество» застревает у нее в горле ледяной сосулькой, не давая вдохнуть, не давая выдохнуть. — Я такая дура, Гарри! – она смотрит на него глазами побитой собаки. Гарри мотает головой: — Не думаю. — Дура! Потому что я с ним переспала. Он был такой… теплый. Представляешь? (Малфой? Теплый? Не очень. Но тебе видней!) — И у него были такие нежные губы! И я… (Переспала с ним три раза. Я в курсе.) Гарри молчит. Потому что не нажимать же, в самом деле, кнопочки, чтобы вставить какой-нибудь пошлый комментарий. Благословенна будь тишина! В ней слышно только биение сердца. Гермиона вновь хлюпает носом. Гарри вновь протягивает слегка подмоченное кухонное полотенце. — А потом… мы… с ним… на чердаке… Это уже тянет на полноценную истерику. И Гарри совершает привычный обряд утешения: обнимает, прижимает к груди, гладит по голове, дует в макушку, укачивает, убаюкивает. Заговаривает боль простыми словами, не произнесенными вслух. И боль отступает, унося с собой слезы, оставляя лишь косвенные следы в виде покрасневшего носа, опухших век и дрожащих губ. Если и существуют на свете женщины, которые умеют плакать красиво, то Гарри таких не встречал. А если бы и встречал, то ни за что не поверил бы в их искренность. — Это было так… Так волшебно, — Гермиона прямо смотрит ему в глаза. – Это был самый потрясающий секс в моей жизни. И если сейчас, Поттер, ты позволишь себе покровительственную усмешку, то я тебя просто убью! Гарри качает головой и изо всех сил сдерживает ту самую усмешку. Глупо умирать молодым! Правда, ему действительно смешно, но вовсе не по поводу признания подруги. Как может осуждать чей-либо выбор сексуальных партнеров тот, кто сам живет: а) с другим мужчиной; б) с драконом; в) с Северусом Снейпом? — Посмотри на меня, — выстукивает он, — какие усмешки? – и просто улыбается. Так когда-то умел улыбаться ее лучший друг, Гарри Поттер, до того, как вся эта сложносочиненная хрень свалилась ему на голову. Она несмело улыбается в ответ. Ну вот. Теперь можно и выдохнуть. — Знаешь… Даже в самые счастливые времена с Роном я не чувствовала себя… так. С Малфоем… с Драко, — поправляется она, — я чувствую себя не просто красивой женщиной. Я чувствую себя богиней. Это очень пошло и самонадеянно? Гарри качает головой. Вовсе нет. — А потом ты его послала? — Да. Прямо на следующее утро. Сказала, что не хочу больше его видеть. Никогда. Гарри впервые от всей души жалеет Малфоя. Что бы несчастный Хорек ни натворил во времена своей бурной молодости, сейчас он определенно расплатился сполна. — А он? — А он пишет мне письма. С Рождества – несколько сотен писем. Двести семнадцать писем, если точнее. По одному письму в день. Гарри даже присвистывает. Бедные совы! Бедный Малфой! Эк его переклинило! — А ты? — А я их сжигаю. Гарри недоверчиво поджимает губу. — Не ври. — Не вру! Впрочем… Вру. Читаю. Перечитываю. Складываю в заговоренную коробку, которая хранится на чердаке. Учу наизусть. Он… представляешь... Стихотворение для меня сочинил. Дурацкое! Без рифмы. В строчку. Я такие терпеть не могу! Что-то там про мои зубы. Зубы!.. Она снова готова расплакаться. Из-за дурацкого стихотворения. Про зубы. — Ты выйдешь за него замуж? — Нет. Ты что, рехнулся, Поттер?! — Почему? — Потому что у него уже есть жена. И ребенок. И я не готова сыграть в их жизни роль Панси Паркинсон. Нет. Дети не виноваты, что у нас любовь. Мои вон до сих пор спрашивают, куда ушел папочка и почему он с нами больше не живет. А твои? Гарри кивает. До сих пор. — Ну вот. И я не стану «той самой шлюхой Грейнджер, которая увела Малфоя из семьи». Кажется, теперь самое время укачивать и утешать. Только вот глаза Гермионы подозрительно сухие, а на искусанных губах – горькая усмешка, последнее оружие побежденных.