Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

«…Почему-то даже среди зимы твоя кожа пахнет земляникой. Огромной поляной лесной земляники…» Гермиона выкладывает из зачарованной коробки на кухонный стол письма. Целый ворох писем: летящим почерком, на дорогом, отличной выделки пергаменте. Гарри мельком думает, что у Малфоя даже почерк – аристократический, не чета его собственным плебейским закорючкам. Сверхтерпеливая Гермиона, читая записульки Поттера, обычно именует сей продукт странным словечком «куролапство». — Я не буду читать чужие письма, Гермиона! — Ну хоть чуть-чуть! Хоть мельком! Мне просто нужно с кем-то все это разделить. Чтобы кто-то еще, кроме меня, знал… Я не дам тебе ничего… такого. Не бойся. И Гарри честно глядит «мельком». Взгляд выхватывает отдельные строчки, иногда — целые фразы. Гермиона права: ничего «такого» в них нет. Все «такое» она, по всей видимости, аккуратно откладывает в сторону, иногда заливаясь жаркой краской. Но даже то, что есть, оставляет почему-то ощущение мучительной искренности, не предназначенной для посторонних глаз. «Вчера подобрал на улице кошку. Обычную беспородную рвань. Только за то, что у нее шерсть – под цвет твоих волос. И она точно так же смотрит на меня сверху вниз. Кажется, у нее в предках все-таки были книзлы. Я назвал ее Грязнокровка. Асти сказала, что это – дурной тон. Скорпи влюбился с первого взгляда. А еще… Она почему-то твердо уверена, что ее законное место – на моих коленях. А ты что думаешь? (О моих коленях…)» «А это я написал стих! Я часто думаю о тебе. Думаю днем и думаю ночью. Особенно ночью. И когда обрушивается солнце, и когда падает дождь. И когда снег застилает глаза соленою пеленою… Я думаю, что ты далеко. Что близко – практически, возле сердца. Что от тебя не сбежать (и пытаться не стоит), потому что ты – это я. А как же иначе! И если не лгать самому себе, то тут надо сказать: я люблю тебя. Люблю твою маленькую грудь. Твои холодные ладони. И жаркие губы. И волосы, в которые можно зарыться лицом, если ты позволишь. И мёд твой. И твой смертельный яд. Я люблю тебя: утром, днем и вечером. А особенно – ночью. Всегда. Так уж вышло. Я люблю тебя – всю. И даже твои зубы». «…Ты ничего не пишешь в ответ. Очень может быть, что все мои письма сгорят в твоем ужасном очаге, и ты их даже не прочтешь. Но спасибо хотя бы за то, что не возвращаешь их обратно нераспечатанными. Потому что это хоть маленькая, но надежда». «…Я живу тобой, я дышу тобой, я болею тобой…» «…Шел сегодня по немагическому Лондону. Сити, неподалеку от Тауэра. И вдруг увидел тебя. Твои волосы. Твоя походка. Твоя куртка. Красная. Пятнадцать минут бежал следом, как последний дебил. Догнал, схватил за руку… Совсем незнакомая маггла. Просто у нее такая же, как у тебя, куртка. Красная…» «…Ты круглосуточно красивая женщина, а я круглосуточно влюбленный мужчина! Очень хочется долго с тобой говорить, долго вместе молчать и целовать долго, долго…» «…Иногда кажется: проще перестать дышать, чем перестать думать о тебе. Такая вот глупость…» Гарри думает: есть слова, которых никогда и ни за что не скажет один мужчина другому. Даже очень влюбленный мужчина. Как будто есть страшное табу на то, что принято называть сентиментальностью. Северус так и говорит: «Что за глупые сантименты, Поттер!» И проклятые слова приходится просто проглатывать, загонять в сны. Вкладывать в молчание. Переводить на язык тела. Делать вид, что ничего такого не думал. Потому что не положено. Кто и когда издал указ о положенных и неположенных словах, Гарри наплевать. Наверное, это был кто-то очень умный: он знал все. Про правильное и неправильное, про должное и недолжное. Про мужчин и женщин. Гарри трет виски. С тех пор, как из его жизни изъяли возможность просто говорить, он стал очень внимательно относиться к словам. И пришел к выводу: нет правильных и неправильных слов. Нет уместных и неуместных. Нет отдельных слов для мужчин и женщин. Есть слова живые и слова мертвые. И в наших силах дать слову жизнь или убить его. Все очень просто. «Три часа ночи. За окном – мерзкий весенний дождь. Министерство магии должно издать закон о запрете в апреле таких дождей. Он напоминает об осени. Кажется, что следом за ним придет снег…» «Перестал узнавать себя. Смотрю в зеркало – и не узнаю. Этот жалкий, изломанный нытик – я? Что ты сделала со мной, Грейнджер? А, главное, за что?..» «…Не буду больше тебе писать! Никогда. Разве что… еще завтра?..» «В жизни не думал, что стану радоваться появлению на свет Поттера. Потому что мне пришло приглашение. И ты там будешь. Или сбежишь? Ты ведь раньше не была трусихой, Гермиона! Не стоит и начинать». «Гермиона! Ты книга, которую я готов читать вечно!»