Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Одно из многочисленных тайных правил «Умников Уизли» гласит: «Кто выбирает сон, тот им и управляет». Значит, в сегодняшнем сне за главного – Северус. И кому еще доверить сон о полете, как не опытному дракону, с большим стажем самых разнообразных полетов. Не восторженному же новичку Поттеру! Только сегодня Северус совершенно не хочет никаких драконов. Ни наивных, ни мудрых. Сегодня ему подавай совсем других ощущений. Настоящих. Не смазанных преградой в виде толстой шкуры и когтистых лап. Сегодня он хочет быть человеком. Во всяком случае, насколько это возможно в сне о полете. Говорят, людям часто снится, что они летают. Особенно, когда они растут. Но Северусу-человеку никогда не снились подобные сны. Иногда ему казалось, что он уже родился на свет немолодым мужиком с мерзким характером. И даже драконом он никогда не был молодым. До тех пор, пока в его жизни снова не появился Поттер. Поэтому сегодня хочется не просто полета. Хочется сияния и слияния. Сплетенных в неразмыкаемый замок пальцев. Чужого дыхания на щеке. Горячего шепота там, где любому нормальному человеку становится трудно дышать. Но только не им. Потому что сегодня они сами творят свою Вселенную, свой полет. Северус видит, как будто это было вчера, тот самый, последний, день рождения. Девятое января. …Пещера. Белизна снежных вершин. И Поттер, шагающий навстречу. Только там, в реальности, он был золотым драконом, а тут, во сне… Северус не может сдержать улыбки. Конечно же, золотой. Впервые пошлое прозвище, данное репортерами, «Золотой Мальчик» так точно попадает в цель. Поттер-человек. В одних небрежно обрезанных до колен дурацких маггловских джинсах. Босиком. Даже без вечных своих очков. С огромными сияющими крыльями за плечами. До невозможности похожий на грешного золотого ангела с картин прерафаэлитов. Северус сам удивляется этакой причудливой вязи ассоциаций. Мерлин! Какие ангелы? Какие прерафаэлиты? — Что ты учудил на сей раз, глупый мальчишка? — Это всего лишь сон… Северус делает шаг вперед и изо всех сил прижимает к груди теплое, живое золотое тело. Губы отлично знают, что дальше. Они отлично знают, где их место. Поцелуй выходит слишком торопливым и каким-то скомканным, потому что Поттер тоже рвется навстречу, и они – вполне предсказуемо – сталкиваются на полпути: лбами, носами, губами, зубами. Но языки торопливо зализывают ссадинки, но второй раз выходит практически идеально (так пьют холодную родниковую воду в оазисе посреди выжженной солнцем бесконечной черной пустыни), и даже приходит крамольная мысль: может, ну его, полет? Кажется, присутствие Поттера в обозримом времени и пространстве пагубно действует на представление Северуса о самодисциплине… Но Поттер вырывается и бежит к обрыву, смеясь, оглядываясь назад: — Догоняй! (И его босые ступни протапливают до черной скалы легкую дымку выпавшего за ночь снега. Черная цепочка следов – на белом снегу… Магическая тайнопись, путеводная нить.) — Догоню! — тихо отвечает Северус. – Никуда ты больше от меня не денешься, Поттер! И бежит следом. Только теперь он замечает, что на нем точно такие же пошлые обрезанные джинсы, как и на самом Поттере. («Своевольничаешь, наглый мальчишка?» «А ты предпочел бы с ног до головы закутаться в свою ужасную мантию?» «В точку, Поттер». «Не выйдет, даже не мечтай!») А за спиной ветер вспенивают два огромных крыла. Черных. Северус никогда в жизни, даже в самом бредовом кошмаре, не мог бы представить себя ангелом. Пусть и черным. Вот, что называется: впусти в свой сон Поттера. А этот самый Поттер оборачивается, стоя почти на краю бездны, и в его широко распахнутых глазах Северус видит, как в магическом зеркале, свое отражение. И замирает на миг. Потому что если Поттер – сияющий свет, то он, Северус — буря. В облаке черных волос, в мерцании темных провалов глаз, в вихре бьющих за спиной крыльев. («Таким ты видишь меня, Гарри? Почему?..» «Догадайся сам. Догадайся…») Спустя несколько глубоких вдохов Поттер отталкивается босой ногой от камня и, раскинув в стороны руки, взмывает над землей. И Северус летит следом. Человеческое тело, не в пример драконьему, легкое, почти невесомое, крылья несколькими взмахами возносят его ввысь. Рванувшийся навстречу прохладный ветер остужает разгоряченную кожу. Зима – не зима – прохладный. Ласковый. Свободный. («Поттер, почему вдруг ангелы? С какого, спрашивается, перепоя? Ладно, ты. Но вот я…» «Ну, положим, я ангел. Столько времени терпеть твой омерзительный характер! А вот ты… Точно – нет. Какой из тебя ангел, с таким-то носом! Нет, ты не ангел. Ты гений». «Благодарю за высокую оценку моих скромных умственных способностей!» «Нет! Я не о том! Хотя, да, конечно… Но… Помнишь, ты как-то рассказывал, что раньше люди верили: когда человек появляется на свет, к нему приставляют персонального гения. Злого гения. Доброго гения». «А я, значит, злой?» «Ты — мой персональный гений-хранитель. Как ты можешь быть злым? А то, что крылья черные… Ну, хочешь, в следующий раз придумаю синие? Будешь Синей Птицей». «И синюю бороду. Буду Синей Бородой». «П-ф-фу! Не шути так!») Так они и летят все выше: Гарри — чуть впереди. Совсем чуть-чуть. Но это позволяет Северусу смотреть на него снизу вверх, отмечая трещинку на грязной пятке (и когда успел изгваздаться на белом-то снегу?), сильные икры ног, темные впадины подмышек, когда он вскидывает руки, словно стараясь погладить солнце. Вот, казалось бы, какое тебе дело до чужих подмышек, Северус Снейп? Подмышки – это глупо и неэстетично. Никогда не было до них никакого дела, пока не появился Поттер. Потому что именно с Поттером мучительно хочется ткнуться своим идиотским уродливым носом в эту самую подмышку, целовать и слушать, как он хохочет, будто сумасшедший, и говорит, что ему щекотно, и делает вид, что старается вывернуться… Хотя на самом деле… Обнимает рукой за голову, прижимает теснее, целует в затылок… «Весь ты прекрасен, возлюбленный мой, и пятна нет на тебе…» «Левая рука его у меня под головою, а правая обнимает меня…» Как-то Поттер рассказывал ему, что во время полета слышит Баха, звучащего голосом органа. Северус, в принципе, равнодушен к музыке и не сможет даже под угрозой «Круцио» отличить Баха от Бетховена. А еще он совершенно равнодушен к поэзии. Кроме разве той, что излагает суть старинных алхимических трактатов. Но сейчас, во время полета, из души его рвется неизвестно откуда взявшаяся в ней восточная архаика «Песни песней», что написал почти три тысячи лет назад для своей погибшей возлюбленной великий маг и алхимик по имени Соломон. «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее…» (Если вся жизнь моя должна иметь хоть какой-то смысл, то это ты, и небо без тебя – пустота, и солнце без тебя – холод… И никогда я не скажу тебе об этом, только ты лети, лети, ибо нагнать тебя – не значит владеть тобою, как нельзя владеть ветром и нельзя владеть вечностью…) А Гарри, будто услышав, уже не тянется к солнцу, он опускает руку вниз, и их пальцы сплетаются в самый надежный на свете замок, и тело смыкается с телом теснее, чем створки раковины над мерцанием жемчужины. Северус, что ты знаешь о жемчужницах, старый паук из Тупика Прядильщика? Это всего лишь сон! Сон, в котором можно позволить себе что угодно. Не так ли? Только почему-то темнеет, точно на солнце набежали тучи. Светило исчезает в дымке, скрывается, теряется в глубине теней. И над ними больше не небо, а упругий крестовый свод готического собора. С нарисованными на нем солнцем и луной, и облаками, и россыпью звезд. Огромный собор затягивает их в свою глубину, и вот уже два ангела – черный и золотой – не размыкая рук летят под его стрельчатыми арками, через каменный лес столбов и аркад, через ряды пучков колонн, чьи тонкие ребра расходятся, как загадочные цветы, к пронзительному парению центрального нефа. Кажется, что еще несколько ударов крыльев, и можно будет погладить ладонью лепестки крестоцветов, что распускаются в точках пересечения нервюр, но это только очередная иллюзия. Свод отступает все выше, а Гарри упрямо тянется за ним вверх, и Северус наконец не выдерживает: — Оставь, не надо! Полетели лучше искать выход. Гарри с изумлением смотрит на него, словно очнувшись от странного завораживающего сна, кивает, и они срываются в стремительное пике, чтобы потом поднырнуть под очередную арку и запутаться в полумраке боковых аркад. Только вот выхода наружу нет и в помине. Лишь разноцветные миражи витражей льют таинственный свет, выстраивая целый водоворот прекрасных вымыслов, тайн и обманов. Гарри отпускает руку Северуса и кружится в этом мистическом сиянии, подняв руки к нарисованному небу: грешный золотой ангел в обрезанных выше колен потертых джинсах. «Беги, возлюбленный мой; будь подобен серне или молодому оленю на горах бальзамических!» Что за дурные ассоциации, и причем здесь олень?.. Кто их поймет, этих древних магов! Но бежать хочется все сильней и отчетливей. Будто какое-то тайное предчувствие имени Сибиллы Трелони стучится в висок: «Бегите! Бегите! Мир сейчас рухнет!» — Гарри! Пора уходить. Так, наверное, чувствуют себя морские птицы перед приближением цунами. Они бьются о кажущийся абсолютно стабильным покой и кричат, надрывая горло, но их никто не слышит. — Не бойся, Северус. Не бойся. Все будет хорошо. Глаза Поттера – близко-близко. Губы – на расстоянии поцелуя. «Весь ты прекрасен, возлюбленный мой!..» И в этот миг мир все-таки начинает рушиться. И, как часто бывает во сне, ни единый звук не прорывается при этом сквозь трижды проклятую мертвую тишину. Словно листья осенью облетают со своих свинцовых переплетов разноцветные стекла витражей. Выпадают из легкого, на первый взгляд, купола огромные клиновидные фрагменты свода и проносятся мимо, обдавая каменной крошкой и запахом влажного гранита. В голове мечется шальная мысль: «Поздно! Поздно!» Складываются внутрь незыблемые арки, вминаются во внешние стены, круша и проламывая их контрфорсы. Наконец-то зрительный вес камня полностью соответствует весу физическому… Не уйти. — Северус! Мой Северус! – глупый Поттер обнимает его крепко-крепко, прижимает к себе так, что удары поттеровского сердца чувствуются даже сквозь каркас грудной клетки, запеленывает, словно в кокон, в золотой шелк своих крыльев. Сначала Северус вырывается (потому что крылья нужны, чтобы парить в воздухе посреди этого кромешного безумия, а без них останется только рухнуть вниз дурацким несбывшимся крестоцветом), но падения так и не происходит. Потому что, оказывается, крылья — лишние, ненужный декор, когда обнимаешь того, кого воистину любишь. Гарри и Северус парят посреди каменного ада, вжавшись друг в друга не для страсти, а для жизни, и мир вокруг выцветает, становясь ненужным довеском к тому, что происходит в душе. И Северус совершенно не удивляется, когда теплые нежные губы (как у того пони, которого он кормил с ладони в маггловском зоопарке в несмышленом возрасте пяти лет) прижимаются к его уху и выдыхают тихо и отчетливо: «Положи меня, как печать, на сердце твое, как перстень, на руку твою: ибо крепка, как смерть, любовь…» Северус поднимает глаза к распадающемуся на куски каменному своду и обнаруживает, что никакого свода нет, и никаких стен нет, а есть только огромное синее небо с плывущими по нему белыми облаками, и солнце, сияющим шаром висящее над снежными пиками гор. — Ну что, — смеется Поттер, размыкая стальную хватку ладоней и крыльев, — теперь мы можем все-таки полетать? И Северус тоже смеется в ответ, запрокинув голову и раскинув руки. А потом они оба взлетают верх, и ветер поет под ударами их крыльев. Конечно, как показал опыт, можно летать и вовсе без крыльев, но с крыльями, на весьма пристрастный, впрочем, взгляд профессора Снейпа, гораздо интереснее. И гораздо привычнее для гениев-хранителей. — Северус, а мы покатаемся сегодня с горки? Снейпу внезапно становится нестерпимо жарко в холодном сияющем зимнем небе. И джинсы кажутся чересчур тесными… — Поттер, ты провокатор! Это же сон о полете, а не… о том, что ты только что имел ввиду! Золотой ангел делает невинные, совершенно ангельские глаза: — Но я так соскучился… Мерлин! – и прижимается всем своим восхитительным телом. Действительно соскучился. И Северус готов на все: на катание с гор, на совместное падение в пропасть, на подводное кувыркание на самом дне Марианской впадины… Сверху, снизу, на земле, под водой, в небе… Гарри! «Все, что ты хочешь!» А потом мир в одно мгновение перестает существовать. И последнее, о чем успевает подумать Снейп: «Я все-таки убью Джорджа Уизли!»