Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

— Я. Ничего. Не. Боюсь, — цедит сквозь зубы Северус, спускаясь по довольно пологой (большая редкость в этих местах) тропе к пляжу. Ноги он ставит аккуратно, будто подозревает, что подлая горная порода в последний момент решит вывернуться из-под подошвы его черных пластиковых пляжных шлепанцев. — Боишься, — смеется Гарри. – Великий и ужасный Северус Снейп боится моря! — Я. Ничего… Впрочем, — Снейп встряхивает рассыпавшимися по плечам волосами. Когда-то тоже черными, вроде шлепанцев, а теперь того странного цвета, что принято называть «соль с перцем»: чернота пополам с сединою. У Гарри першит в горле, когда он смотрит на эти волосы. – Впрочем, ладно. Да. Я боюсь моря. Доволен? — Разумеется, — мурлычет Поттер. – Еще как! Он идет сзади и с удовольствием разглядывает Снейпа. Выступающие лопатки, чуть сутулые плечи, цепочка позвонков. Казалось бы, ничего особенного: спина и спина. Откровенно бледная кожа, никогда не знавшая загара. Худые костлявые ноги. Такой грациозный и уверенный в себе в облике дракона, лишенный своей бронированной шкуры и привычной черной мантии Северус выглядит странно неприкаянным и неловким. Особенно если поместить его в непривычные условия. А тут – море. Но при этом Гарри не покидает ощущение, что ничего более красивого он в своей жизни не видел: Северус Снейп в одних купальных плавках (разумеется, черных), спускающийся к морю. А вверху сияет белеными стенами небольшой коттеджик с нависающим деревянным балконом второго этажа и крошечным двориком, мощенным разноцветными плитами. — Северус, а почему тебя пугает море? Снейп злобно смотрит через плечо, будто раздумывая, не приложить ли зарвавшегося Поттера «Авадой», потом вздыхает и что-то очень тихо бурчит себе под нос. — Что-что? – не унимается Поттер. – Тебя не слышно. Должно быть, ветер. — Я не умею плавать. Вместо того, чтобы на вполне законных основаниях гнусно похихикать, Поттер нагоняет, обнимает загорелой рукой за голые плечи, прижимает к себе, шепчет прямо в ухо, словно великую тайну: — Это ничего. Я научу. Внезапно тропа заканчивается, приведя их в крохотную, огороженную со всех сторон скалами бухточку, в которой пронзительно-синие волны лижут сероватый крупный песок. Где-то высоко кричат чайки. Росчерк их белых крыльев можно разглядеть в деталях, если лечь на спину, запрокинув голову к небу. Северус и сам не замечает, как оказывается лежащим на спине, и крошечные жесткие песчинки впиваются в кожу. А Поттер нависает сверху, заслоняя собой небо, солнце, чаек…. И сразу становится все равно: песок под тобой или шелковые простыни. Или камень пещеры. Потому что… Гарри снимает очки. Аккуратно кладет чуть в стороне на небрежно брошенные полотенца, пристально вглядывается в глаза мужчины, лежащего под ним, точно старается запомнить что-то очень важное. Потом проводит пальцами по бледной щеке Северуса, прижимается губами к жилке, неизвестно почему бьющейся у левого виска. Потом находит губами губы. Сначала обцеловывает верхнюю, потом – нижнюю. Проводит языком по линии зубов. Северусу хочется рычать и кусаться, но он молчит и лежит совершенно неподвижно, разрешая Поттеру творить все, что только заблагорассудится. В конце концов, здесь его пляж и его сон. Будто услышав эти мысли, Гарри углубляет поцелуй, позволяя своему рту то, о чем мечталось долгое-долгое время разлуки. Мир растворяется в шепоте волн, в горячем дыхании, в стонах, которые, сколько ты их ни проглатывай, все-таки вырываются откуда-то из самой глубины тела. А потом проклятый Поттер внезапно отстраняется и шепчет – прямо в губы, еще вызывающе-влажные от его поцелуев: — А сейчас – в море. И Гарри исчезает, оставляя Северуса наедине с саднящими губами, бешено бьющимся сердцем и ощущением, что черные плавки – как минимум на три размера меньше, чем нужно. А сам бежит к морю, сверкая голыми незагорелыми ягодицами (и когда успел сбросить трусы, стервец?), влетает в воду, поднимая вокруг себя мерцающую радугу брызг, ныряет, будто молодой нарвал, плывет куда-то к горизонту, пока не становится похож на небольшую черную точку посреди блеска и мерцания волн. На несколько очень долгих мгновений Северус вдруг чувствует себя невероятно одиноким, но Поттер возвращается к берегу так же стремительно, как и удалялся от него, встает по пояс в воде, весь мокрый, покрытый переливающимися на солнце каплями, прекрасный, словно морской бог. (Северус не может вспомнить имени этого бога, но отчетливо понимает, что, скажем, Назон отдал бы все на свете, чтобы оказаться в этот миг на его, Северуса, месте, даром, что, по слухам, предпочитал женщин.) — Эй! – смеется морской бог, отводя со лба мокрые черные пряди. – Купаться будем али как? Иди ко мне. Северус скидывает тапочки, осторожно пробует ногой воду (теплая), фыркает, точно недовольный кот. — Поттер, в море живут чудовища. — Например? Расскажите мне о чудовищах, профессор. Северус делает неуверенный шаг вперед. Очередная волна, будто ласковый щенок облизывает ступни и исчезает, испугавшись своего нахальства. Но не Поттер. — Гигантские кальмары, Поттер. Просто огромные. Еще шаг. Вода оказывается теплой и неожиданно нежной. И песок предательски вымывается из-под ноги, заставляя сделать следующий шаг. — Не смешите меня, профессор! Последнего гигантского кальмара отловили и прибрали к рукам Основатели, когда строили Хогвартс. Теперь он живет в Черном озере. — Морской змей. Та еще тварюшка. Он и сам не замечает, как оказывается в воде по колено и двигается дальше, чтобы стать еще ближе к своему смеющемуся божеству. — Профессор! Вам ли бояться морских змеев! Это же всего-навсего дракон. Только без крыльев. Уверен, вы с ним прекрасно договоритесь. А вот и Гарри. Близко, почти вплотную. Притягивает к себе, прижимается прохладными губами к раскаленному на солнце плечу. — Сирены… — Пф-ф-ф… Ты им расскажешь что-нибудь интересное. Уверен, они заслушаются. У Гарри сегодня странное настроение: намеки, поцелуи, касания. Никакого взрыва, цунами, никакой огненной лавы. Такая пронзительная нежность, что, кажется, забываешь дышать. Северусу внезапно становится мало нежности: он сгребает Поттера в объятья, вжимается в него всем телом, жестко прикусывает смеющийся рот. Гарри отвечает на поцелуй, гладит мокрыми ладонями бока, подается навстречу бедрами – и внезапно опрокидывается навзничь в соленую воду, увлекая за собой пылающего Северуса. Инстинктивно Снейп пытается вырваться на свободу, только кто сказал, что его на эту свободу отпустят! Железная хватка поттеровских объятий тащит обоих на дно, до которого внезапно оказывается буквально рукой подать. А потом Поттер неожиданно размыкает руки, и Северус всплывает на поверхность, словно подбитая маггловская субмарина времен Второй Мировой. Смешно лупит руками по воде, пытаясь встать, пока — совершенно неожиданно — не цепляется коленкой за песок, ни с того ни с сего оказавшийся совсем близко. Долго отплевывается от горько-соленой воды, беспомощно трет глаза и сморкается. А рядом безобразно лыбится отчего-то невероятно довольный Поттер. — Авада Кедавра! — наконец мрачно выдавливает из себя Снейп, втыкая в грудь Гарри указательный палец, к счастью, не несущий в себе ни малейшего магического потенциала. — Экспеллиармус! — смеется Поттер и делает шаг вперед, прижимаясь грудью к северусовой ладони. Мокрой холодной грудью с темными горошинами сморщенных сосков. У Северуса привычно перехватывает дыхание, и он уже готов простить Поттеру все его дурные выходки за одно вот это первозданное ощущение совершенно сумасшедшей близости. Холодный от воды Поттер неожиданно оказывается необыкновенно горячим. Настолько, что Северус даже успевает мимолетно удивиться, почему вокруг них не закипает вода. А еще он оказывается близко. Бесконечно близко. На расстоянии короткого вдоха. На расстоянии удара сердца. И их обоих накрывает, как волной, просто от нескольких резких движений рук, от краткого, но безусловного соприкосновения тел. Слишком долго ничего не было. Слишком долго. И не надо никаких Очищающих заклятий, потому что море смывает все следы, растворяет в себе страсть, оставляет тихий покой. Хочется просто лечь и забыть обо всем на свете, покачиваясь на волнах, точно в колыбели. — Пойдем домой… — умоляюще шепчет Северус. – Пойдем… — Нет, — улыбается Потер. В этом сне он все время улыбается или смеется. Северус уже и забыл, что Гарри бывает таким беззаботным и юным. – Я еще не накупался… Знаешь, как соскучился… Его «соскучился» звучит слаще песен сирен, и Северус готов на все, лишь бы услышать его снова. И даже готов унизиться до откровенной просьбы: — Скажи еще раз… — Соскучился… — шепчет Гарри ему в губы, — безумно… У Северуса сами собой закрываются глаза. Гарри кажется, что ему никогда не надоест смотреть на это лицо: чаще всего суровое и властное, но сейчас расслабленное и тихое. Умиротворенное. Прекрасное. — Ляг… — просит он. – Ляг… Я удержу тебя. И Северус покорно ложится на воду, забыв о своих страхах, о неумении плавать, о том, что только руки Поттера удерживают его нескладное тело на плаву. Одна ладонь – под шеей, другая – под поясницей. Голова слегка погружается в воду, вода заливает уши, создавая вокруг абсолютную тишину, куда не проникает ни плеск волн, ни крики чаек, а только тихий-тихий шепот: «Северус… Мой Северус…» Гарри смотрит, как потерявшее свой земной вес тело Северуса расслабляется у него на руках, становясь похожим на морскую звезду: руки и ноги слегка расходятся в стороны, будто ищут опору в зыбком пространстве колеблющегося мира. Мелькает мысль, что это, по сути, такое вот полное и абсолютное доверие, когда нет ни вопросов, ни сомнений, когда посреди пугающей тебя стихии можно просто поверить кому-то и закрыть глаза. «Море само удержит тебя, мой Северус. А я… Я буду рядом». Гарри делает несколько шагов назад, на глубину, оказывается в воде почти по плечи и очень осторожно убирает правую руку, которой придерживал Северуса под шею. Волосы черным облаком окружают восхитительное бледное лицо с яркими от поцелуев губами. У людей очень редко бывает такое вот расслабленное и спокойное выражение лица. У Северуса – почти никогда. И это, по правде сказать, немного пугает. Но тут Северус ехидно дергает уголком рта в знакомой саркастической ухмылке, и мир снова становится вполне себе узнаваемым местом. Гарри аккуратно освобождает левую руку (ничего не меняется) и ложится на воду рядом, переплетая пальцы с пальцами покачивающегося на волнах Северуса. — Красиво, — вдруг говорит Снейп, который, оказывается, уже открыл глаза и теперь тоже смотрит в опрокинутое над ними небо. Такое небо бывает только в Греции, на островах: словно мир только что создан и молодые боги еще не взошли на свой Олимп. – Кажется, я научился плавать. Гарри, конечно, не должен всего этого слышать сквозь ласковую тишину морской воды, но слышит вполне отчетливо. Как всегда – где-то внутри, почти у сердца. — Это так же легко, как научиться летать, — отвечает он. – Ты же дракон, ты знаешь. Из воды они выбираются медленно, неторопливо, все также держась за руки. У Снейпа настолько неприличный, по-мальчишески счастливый вид, что, не добравшись до берега, Гарри набрасывается на него с поцелуями, роняет в прибой, валяет в мокром песке, сам оказывается то сверху, то снизу и, кажется, совершенно не знает, чего хочет. Зато Снейп – знает. И это самое прекрасное, что только есть на свете. И все чудеса мира могут подождать. А потом – два разноцветных пляжных полотенца. На одном – вот глупость-то! – герб Гриффиндора, на другом – (и ты, Северус!) – Слизерина. Гарри из принципа бухается пузом на слизеринское полотнище, предоставляя Северусу наслаждаться объятиями гриффиндорского льва. Снейп предсказуемо морщится, долго вытряхивает из длинных волос песок, ругается сквозь зубы, исподтишка смотрит на Поттера. Потом не выдерживает, проводит рукой по гладкой смуглой спине: вдоль изгиба позвоночника, по корявому шраму у правой лопатки, по незагорелым округлостям ягодиц. Гарри жмурится и, похоже, мурлычет, точно сытый кот, подаваясь навстречу теплой ладони. — Северус… Твои руки — это что-то совершенно обалденное. — Поттер, ты бы определился, какие части меня для тебя особо обалденные… То от ног балдеешь, то от рук… Балда ты, Поттер, как есть балда. — Зато ты весь – совершенство… Умр-р-р… Между тем ладони продолжают свое нежное путешествие, оглаживая икры, стряхивая с них песок, массируют щиколотки, слегка щекочут пятки. Поттер дрыгает ногами, переворачивается животом вверх и требовательно заявляет: — Эту сторону меня тоже надо гладить. — Экий вы разносторонний человек, мистер Поттер! — А как же! Я бы сказал, выдающийся. — Ну, некоторые части тела у вас действительно выдающиеся! Руки Снейпа ложатся на плечи. Начинают задумчиво массировать кончиками пальцев все эти проклятые бицепсы и трицепсы (или как там их еще), совершенно не обращая внимания на страдания той самой выдающейся части. Потом широкими движениями гладят грудь, будто бы невзначай цепляют сосок: сначала — один, потом – второй. (Гарри даже вздрагивает от мгновенного острого наслаждения.) Потом спускаются ниже, уделяя особое внимание ребрам. (Гарри, не удержавшись, хихикает.) Снова скользят к ногам… — Северус, я тебя сейчас убью. Ты подлый садист! — Поттер! Вы разве не видите: я занят серьезным делом, делаю вам массаж. — Зато рот у тебя, видимо, слишком свободен, что ты все время болтаешь. Коварная ухмылка: — Правда? Мне нет прощенья! Губы Северуса оказываются значительно милосерднее его рук, и вскоре Гарри готов простить своему мучителю все-все. А когда его душа вместе с криком взлетает ввысь, туда, где кружат чайки, абсолютно счастливый и абсолютно свободный он отчетливо понимает: это будет самый длинный день в его жизни. Потому что их с Северусом ждет еще много моря, и закат, окрашивающий легкую рябь сначала — в золото, потом — в старую бронзу, а затем — в серебро, и белый домик на скале, куда они доберутся уже совсем в сумерках, и скрипучая кровать под разноцветным лоскутным покрывалом, и пронзительный дребезг оголтелых цикад за распахнутым окном…