Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

«Это был очень странный сон», — говорит утром Северус, а Гарри улыбается в ответ. «Как будто в наших с тобой отношениях имеется хоть что-то не странное!» «Да, но временами мне начинало казаться, что я – это ты, а ты – это я». «А разве на самом деле не так?» Пепельно-розовый рассвет осторожно заглядывает в пещеру, и следом за ним туда же втекает огненный дракон, с деловым видом шествует в свой угол и демонстративно отворачивается к стене. Гарри вылезает с привычного ложа и хмыкает: и ему, и Северусу совершенно не помешала бы хорошая порция Очищающих. «Что будем делать, Поттер? На люди в таком виде показываться нельзя, а море у нас здесь не предусмотрено». «Легко!» — Гарри небрежно машет рукой, и все следы бурно проведенной ночи исчезают в неизвестном направлении. «Неплохо! – одобрительно кивает Снейп. – Можешь ведь, когда захочешь. Десять баллов Гриффиндору!» Гарри вспоминает пляжное полотенце с гербом родного факультета и все то, чему оно стало невольным свидетелем, и его лицо начинает заливать предательская волна жара. Надо же! А он почему-то думал, что давно разучился краснеть! Глупости какие. Детство. Но когда вспоминаешь… (Мерлин! Дай мне силы!) Гарри надевает на физиономию маску абсолютного спокойствия и неторопливо идет к своему сундуку. Потому что самое время пообщаться с собственной волшебной палочкой. (А звучит-то как двусмысленно! Блин… Похоже, нынче для него все будет звучать двусмысленно… После таких-то снов.) Палочка обнаруживается на самом дне сундука и покорно исполняет «Люмос», «Агуаменти», «Вингардиум Левиоса». Но на «Левикорпусе», направленном на ничего не подозревающего Лиона, дает сбой. Равно как с презрением игнорирует «Редуцио» и заклинание Подогрева. (А Гарри так соскучился по горячей расслабляющей ванне! Особенно после сегодняшней ночи… Мерлина ради, Поттер, заткнись!) «Неплохо, — замечает Снейп. – Но не идеально. Кстати, будь готов к тому, что скоро и эта ерунда исчезнет». «Как всегда… — вздыхает Гарри. – Если со мной должна случиться какая-нибудь дрянь, она обязательно случится». «Например… я?» — от вкрадчивого тона Снейпа пещерный водоем должен немедленно покрыться сплошной коркой льда. Ну что за комплексы, профессор? После того, что… (Нет, только не это!) Гарри подходит к дракону вплотную, прижимается лбом к огромной зубастой морде, нежно гладит выступы надбровий. «Вот только не начинай снова, ладно? Ты — это я, а я – это ты. Разве не очевидно?» «Всего лишь сон, Поттер». «Сон? Ну да… Именно поэтому у меня болят сегодня среди прочего и те мышцы, о существовании которых я даже никогда не подозревал!» «Ты вчера, на минуточку, на скале висел и дракона побеждал. Мышцам есть от чего болеть». «Знаешь, Северус… Я, конечно, большой специалист по поиску приключений на свою задницу… Но… Все-таки после обычных приключений задница болит как-то не так буквально. И не там». «Сильно болит?» – в голосе дракона тревога, почти паника. Сейчас начнет винить себя. Когда дело касается Поттера, Северуса хлебом не корми — дай взвалить на себя какую-нибудь вину. «Вполне терпимо. Ты, кстати, когда двигаться начнешь, тоже что-нибудь такое должен почувствовать. Хоть это и «всего лишь сон», но послевкусие у него… очень натуральное». «Какое еще, нахрен, послевкусие?» Дракон делает стремительный круг по пещере и вдруг удивленно говорит: «Ой! – Потом осторожно поводит лопатками, слегка расправляет крылья: — И плечи отчего-то болят…» «А это, профессор, нормальная реакция на обучение плаванию». «Слушай, но ведь тогда, в первый раз, когда мы… Ничего такого не было». «Говори за себя, — ухмыляется Поттер. – Но, сказать по правде, нынче мы с тобою побили все собственные рекорды». Похоже, теперь настал черед краснеть профессору Снейпу. Гарри всегда умиляет, как Северус смущается во время разговоров о сексе. Сам секс не смущает его ни капли. Там он может все, что угодно, и даже немного больше. (Гарри подозревает, что ему очень повезло с любовником, хотя сравнивать, прямо скажем, не с кем. Не с Джинни ведь…) А разговоры о простых, в общем-то, вещах, доводят до состояния нервного заикания. Суровый и язвительный Снейп становится похож на недоброй памяти Квиррелла: запинается, делается косноязычным и, надо думать, мучительно краснеет. Гарри точно знает, что больше всего на свете хотел бы видеть Северуса таким, каким тот был в их сегодняшнем сне: свободным и легким, не закованным в броню предрассудков. И если когда-нибудь им повезет снова быть вместе, не важно, в облике ли людей, в облике ли драконов… (Безумно хочу… просто всегда быть с тобой… Тьфу ты! Мужики не говорят таких слов!) «А я слышал… Спасибо». Так наступает новый день. За ним еще и еще. Никакие катаклизмы больше не накрывают Долину драконов, даже бешеные августовские грозы потихоньку сходят на нет, сменяясь мелкими осенними дождями. Ночи становятся длиннее и холодней. Маленькие клены на горных склонах то и дело вспыхивают красным, трава желтеет и даже кое-где делается бурой, прихваченная ночными заморозками. Сентябрь во всей своей красе. Гарри напропалую пользуется благами вновь обретенной магии: пусть и пустяковые, но сильно украшающие жизнь заклинания приводят его в состояние легкой эйфории: «Люмос» — вместо фонарика, Бреющие чары – вместо бритвенного станка по утрам, «Репаро» — для всего, что обитатели пещеры исхитрились сломать. Гарри неожиданно перестал быть главным разрушителем материальных ценностей в родной пещере, уступив это место Лиону. Маленький дракон, растущий не по дням, а по часам, оказался существом невероятно подвижным, порывистым и вспыльчивым, и хотя тщательно выдерживал субординацию и больше не наезжал на «старших», но иногда бешеный огненный норов давал о себе знать. Страдали при этом полки, табуретки, котлы для зелий. (Гарри потихоньку начал снова вспоминать те самые азы зельеделия, которые позволяли справляться с самыми элементарными рецептами. Снейп пристально следил за ним из своего угла, но не вмешивался в процесс. А это означало, что Поттер двигается в правильном направлении, куда бы это правильное направление ни вело.) Кажется, что теперь все так и будет идти – неспешно, своим чередом: варка зелий, разговоры далеко за полночь, редкие, ибо штучной работы, совместные сны о любви и полетах и, может быть, когда-нибудь – о мечте. Огненный дракон вырастет. Из яйца вылупится… кто-нибудь. Окончится осень, наступит зима, прольется ручьями весна, отогреет, наконец, лето, и снова – осень. Так кажется. Пока однажды в пещеру не врывается белый от ярости Чарли Уизли с той самой фразой, от которой у Поттера встают дыбом короткие волоски на загривке: — Профессор! Гарри! У нас беда: пропал дракон. И, не дожидаясь, пока Поттер потянется за «спикером», начинает выкладывать подробности. Гарри накрывает омерзительно-тошнотворное ощущение дежа вю, как будто они снова возвращаются в тот день, когда в их жизни появился Лион. Только сейчас речь идет не о молодом драконе, а, наоборот, о старом. И в этом тоже нет ничего хорошего. В среднем, дракон живет около трехсот лет. Именно столько и было пропавшему румынскому длиннорогу. Из них почти сто он жил в заповеднике, можно сказать, являясь здешним патриархом. И помирать, что характерно, не собирался. Обитал на отшибе, как многие стареющие драконы, чья потребность в общении с соплеменниками давным-давно осталась в прошлом. Терпеливо сносил присутствие в своей жизни старика-смотрителя. Ничем особенным не болел. Раз в три дня весьма успешно летал на охоту. А вчера не вернулся. Утром смотритель, второй день находящий пещеру пустой, забил тревогу. Магический поиск результатов не дал. Дракон исчез. Гарри скрипит зубами: все его аврорское чутье исходит истошным криком: «Опасность!» Один пропавший дракон – случайность. Два – тенденция. Нужно было срочно что-то делать. «Выглядит гнусно», — замечает Снейп. «Полетели?» С тех пор, как к Гарри начала потихоньку возвращаться магия, они снова стали часто летать. Первое время Снейп ради безопасности всадника настаивал на использовании седла. Потом Гарри изо всех сил воспротивился этому безобразию. Без седла было лучше. Привычнее. Теснее. Надежнее. Снова вернулась абсолютная гармония первых полетов. И хотя дракон еще не рисковал подниматься слишком высоко, все равно это было невероятно правильно. Как будто кто-то вернул прежние краски выцветающему миру. Вот и сейчас: Гарри не тратит время на надевание сбруи. Дракон привычно подставляет наезднику шею, выдает что-то злобное Лиону, вознамерившемуся помчаться следом, и срывается в полет. Если бы в мире имелся хотя бы намек на справедливость, они бы так ничего и не нашли. Но назвать этот мир справедливым даже у вечного оптимиста Поттера не поворачивается язык. Они находят. После четырех часов изматывающих виражей по ущельям и горным склонам, когда даже у дракона начало сбиваться дыхание, не говоря уже о полностью закаменевшем Поттере, они находят его. Вернее, то, что от него осталось. Потому что в странном «кармане» внутри довольно широкого ущелья лежат кости. Голые, выбеленные кости, которым можно со спокойной совестью дать в равной степени и триста, и тысячу лет. А еще это, безусловно — останки румынского длиннорога. И ни в одной из гигантских костей не ощущается даже малейшего отзвука магии. Спасение опоздало.