Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

— Кто-то убивает драконов, — поттеровский голос, пропущенный через «спикер», звучит ровно и безэмоционально, как и положено порождению бездушного механизма. — Уверен? – Чарли уже успел осмотреть кости, обнаруженные в результате неудавшейся спасательной операции, в компании лучших магов-следопытов заповедника и, в общем-то, полностью согласен с выводами, которые сделали Гарри и Снейп: да, это тот самый пропавший дракон. Да, следов магии — никаких. И просто следов вокруг останков – тоже. Куда делась довольно внушительная гора драконьей многоценной плоти – загадка. Но силы природы здесь абсолютно точно ни при чем. Гарри кивает. Конечно, он уверен. Зря они, что ли, в Аврорате изучали магическую криминалистику! Впрочем, не изучавший криминалистики Снейп с ним полностью солидарен. А это очень много значит в данной ситуации. — Непонятно, как, но преступники – кто бы они ни были – полностью лишают своих жертв магии. Что основательно затрудняет дальнейший поиск. Львенку просто повезло. — И что же делать? Не можем же мы приставить к каждому дракону персональную няньку? «Поттер! – хмыкает Снейп – Твой статус наконец определен: ты нянька!» «От няньки и слышу! – огрызается Поттер. – Кто тут у нас главная наседка на сегодняшний день?» Дракон смотрит на него совершенно недружелюбно, будто примеривается оттяпать какой-нибудь кусок поттеровской обнаглевшей тушки. Гарри очень медленно – бочком-бочком – прячется за широкую спину Гермионы. Гермиона, если вдуматься, тоже нянька: именно она караулит золотое яйцо, когда мужики в очередной раз отправляются спасать мир. — На каждого дракона в заповеднике нянек не напасешься, — замечает Чарли, подумав. – Да и не станут взрослые особи круглосуточно терпеть рядом с собой постороннего надзирателя. «Слышишь, Северус? – внутренне ликует Поттер. – Я тебе не нянька, а надзиратель. Твое пожизненное наказание: навроде Азкабана». «Где ж я исхитрился до такой степени нагрешить-то?.. – сокрушается Снейп. – Хотя… Целуешься ты лучше дементора. И, если вдуматься, гораздо приятнее быть затраханным насмерть Надеждой и Гордостью магической Британии, чем какой-нибудь сомнительной потусторонней тварью». «Тут уж, как говорится, кто кого!» Конечно, шуточки так себе. Но после не самого лучшего дня, определенно, сойдут и такие. Тем более что остальным участникам разговора и вовсе не до шуток. — Безнадежно, — грустно говорит Чарли. – Остается только ждать, когда пропадет еще кто-нибудь, и надеяться, что успеем. — Вот бы навесить на всех драконов магические маячки, чтобы, при случае отследить их перемещения… — Гермиона начинает рассуждать вслух. Гарри точно знает: у нее это верный признак активного мыслительного процесса. — Не поможет, — произносит Чарли после нескольких минут серьезных раздумий. – Первой исчезает магия. Мы, может, и поймем, что маячок погас во время, скажем, вечерней или утренней проверки, но будет уже поздно. И места, куда нестись на помощь, таким образом не определить. — У магглов есть такие технологии слежения: сигналы маячков все время транслируются на большой экран. С картой. Если сигнал прервался, загорается, скажем, красная лампочка. — Круто, — кивает Чарли. — Пожалуй, нам бы подошло. Только на драконах даже посторонняя магия дает сбои. Чего уж говорить о маггловских технологиях… -А я знаю, кто с этим справится, — голос Гермионы звучит решительно, но тихо. Гарри соглашается: – Вот именно. Малфой у нас, как известно, крутой специалист по синтезу технологий. — Малфой! – будто нечто совершенно омерзительное выплевывает Чарли. – Ни за что. — Предпочитаешь и дальше находить трупы? – спокойно спрашивает Гермиона, глядя на него очень нехорошим взглядом. Гарри кажется, что в пещере вдруг резко темнеет. Чарли ежится в своей черной футболке с коротким рукавом. Северус хмыкает. Про себя. Может быть, конечно, это случайная тучка или ранние сумерки. Но верится почему-то слабо. Льда в голосе Гермионы вполне хватит, чтобы заморозить континент под названием «Африка». Гарри, пожалуй, был бы готов посочувствовать Чарли, если бы вопрос не стоял ребром: либо Малфой в непосредственной близости от Гермионы, либо очередной мертвый дракон. Ему совершенно не улыбается перспектива снова находить вместо живого, прекрасного зверя выбеленные кости. С некоторых пор драконы стали для него ощущаться, как свои. Те, кто тоже летает среди звезд. И – Мерлин! – вдруг что-то случится с… Северусом? (Или снова с Львенком?) Гарри никогда не верил, что свое душевное спокойствие можно купить ценою чужой жизни. Чарли, по всей видимости, тоже. — Пошлю сову Малфою, — говорит он, не глядя на Гермиону. — Пусть вечером заглянет… на огонек. — Может, лучше я ему сообщение скину? – осторожно спрашивает Гарри. Ледяное спокойствие Чарли такого свойства, что почему-то наводит на мысль о схлопывании Вселенной. (Излагал как-то Северус одну такую забавную маггловскую теорию конца света. Помнится, Поттер тогда здорово посмеялся. Теперь вот как-то уже не смешно.) — Я сам, — цедит Чарли. Господин Главный драконолог – во всей красе. Не хватает только начальственного кейса. – Ты подойдешь вечером? Гермиону, что характерно, на судьбоносное совещание никто не приглашает. Поэтому она фыркает, демонстративно дергает плечом и, не сказав ни слова, покидает пещеру. Гарри кивает. (В конце концов, не он только что совершил одну из величайших ошибок своей жизни.) И отстукивает на «спикере»: — Ты так уверен, что Малфой придет? — Придет? – щерится Чарли. – Прилетит. Пташечка! На крыльях любви. — Ты помнишь, что нам, вообще-то, нужна его помощь? – осторожно интересуется Гарри. – А не набитая морда и испорченные отношения. Чарли выходит из пещеры, устало опускается на привратный валун. (Хорошее, оказывается, место для задушевных разговоров!) На несколько мгновений закрывает глаза. Вид у него при этом, словно у столетнего старика. Дамблдор в последние годы своей жизни выглядел куда более жизнерадостным. Особенно после чая с лимонными дольками. Гарри судорожно пытается сообразить, сколько лет Чарли (получается, что не запредельно много) и сколько из них он тащит на себе дела и заботы драконьего заповедника (вполне достаточно). — Помню, Поттер. Я все помню. Хорошая – мать ее! – память! Может, мне какой-нибудь «Обливиэйт» себе заказать? У братишки Рона. Он, похоже, в последнее время ко мне не слишком благоволит… — Дурак! – отстукивает Поттер. — Сердце тоже попросишь вырезать? — Сердце? Это такая дурацкая мышца? Думаешь, поможет? — И кровь заменить. На всякий случай. Говорят, есть такая штука: «память крови». — Безнадежно… — Чарли запускает пальцы в волосы, проводит по голове, сжимает и больно дергает. – Что мне делать, Гарри? («Нашел советчика! – думает Гарри. – Мне бы со своими проблемами разобраться. Наворотил тут из собственной жизни какую-то непролазную хрень!») Но тем не менее набирает: — Поговорить не пробовал? — Да ты что! Я столько лет играл роль «лучшего друга»! — Сколько лет? – на всякий случай уточняет Гарри. Когда рассказываешь, не так больно. Проверено на себе. Хорошая – мать ее! – память выгрызает в душе дыры, которые не залатать никаким Вулнера санентур. — Да, пожалуй, что с самой их свадьбы. Или даже немного раньше. Более десяти лет – это много. Поверь мне. Виснет пауза. Совершенно очевидно, что нажимать на кнопочки «спикера» в этой тишине – почти преступление. Потом Чарли вновь начинает говорить. Как будто рвануло плотину. — Ты помнишь, какой она была на их свадьбе? Сияющая. Счастливая. И весь мир лежал у ее ног. Гарри отлично помнит, словно это было вчера. Джинни на собственной свадьбе, как ни странно, не помнит. А вот Гермиону… — Кремовое платье, — бормочет Чарли, точно в бреду, — в античном стиле. Струящееся и нежное. Веточки цветущей яблони в волосах. Строгая прическа и какие-то несерьезные локончики у висков. И улыбка. А рядом… Рядом – мой брат. Гарри кивает. Так все и было. — Словно я мог сказать ей: «Бросай Рона и уходи ко мне!» Знаешь, это выражение лица счастливых женщин? Ей можно целыми днями твердить о любви — она не услышит. Потому что душа ее полна другим. У меня была мерлинова туча красивых баб: и в Хогвартсе, и, разумеется, после… Все искал кого-то. Кретин! Ни у одной из них я не видел такого выражения лица… А потом… Когда ее мир рухнул, словно карточный домик… Ну… Ты знаешь. Я утешал и подставлял плечо – она говорила, что я замечательный друг. Возился с детьми –потрясающий дядя. Пел песни – думала о ком-то другом. Ну а в Рождество… Я даже узнал, о ком именно. И насколько. Когда мне нужно было говорить с ней о любви? Гарри не знает, когда именно приходит в жизни время говорить о любви. И совершенно точно он не тот человек, у которого нужно просить совета по этому вопросу. Но он потрясающе умеет слушать. И он слушает.