Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Гермиона врывается в пещеру встрепанная, странно-оживленная, с зацелованными яркими губами. Северус отправляется исполнять свой гражданский и драконий долг, наматывая круги над заповедником. А Гарри идет в «штаб». Как-то так получилось, что комнату, где установлено малфоевское оборудование, все дружно именуют штабом. Малфой уже там, собранный и сосредоточенный, бегает пальцами по клавиатуре, следит за огоньком на экране. Огонек (он же Северус) перемещается по объемной проекции заповедника, покорно выполняя все предписания: ныряет в пещеры (мерцание делается едва заметным), взмывает к облакам (как ни странно, становясь при этом ярче), удаляется к границе, приближается к поселку (дальность расстояния на интенсивность свечения никакого влияния не оказывает). Гарри совершенно уверен, что интенсивность свечения зависит, в том числе, и от интенсивности магии. Чем ближе к звездам – тем магия драконов становится сильнее, чем ближе к земле – тише. До боли отчетливо всплывают в памяти «драконьи сны». А потом мерцающая точка совсем пропадает с экрана. Поттер чувствует, как его сердце, неожиданно заполнившее собой всю грудную клетку, обморочно пропускает пару ударов, чтобы после обрушиться, словно камнепад. Он не может вспомнить: где именно в последний раз видел огонек, кажется, где-то совсем рядом, где-то… Ему становится кристально-ясно, что время замерло, что земля остановила свое вращение, что люди вокруг него застыли, словно беспомощные мушки в оковах древнего янтаря. И только он один может что-то сделать: добежать, успеть, аппарировать в неизвестность… — Поттер, стоять! Малфой в каком-то совершенно квиддичном броске перехватывает его уже почти на пороге комнаты. «Пшел вон!» – волна неконтролируемой магии сносит докучную преграду, будто ее и не было, прикладывает Драко спиной о противоположную стену, срывает с петель дверь. Северус! «Тише, Поттер. Не стоит так кричать…» «Северус...» Гарри беспомощно сползает по дверному косяку, не в силах оторвать взгляд от экрана. Мерцающий огонек снова на месте: ровно там, где ему и положено быть, там, где Гарри видел его в последний раз – внутри их собственной пещеры. Гарри закрывает глаза. Все в порядке. Все живы. — Поттер, ты псих! Кажется, глаза все-таки придется открыть. Стоящий над ним Малфой болезненно морщится, потирая ушибленную спину, и смотрит с некоторым опасением, но все-таки протягивает руку: — Вставай, идиот. Малфоевская ладонь холодная и влажная, должно быть, от испуга. Гарри встает. По комнате словно прошел небольшой такой, вполне локальный ураган. Выплеск магии? У него? Мерлин! Да нечего там с некоторых пор выплескивать… Но перевернутая мебель, разметанные бумаги и ошарашенные взгляды присутствующих говорят совсем об обратном. Почему-то пошатываясь, точно ненароком опорожнил на ходу бутылочку-другую благословенной «цуйки», Поттер вытаскивает из безобразия на полу стул и опускается на него, аккуратно пристроив «спикер» на край стола и не с первого раза попадая по нужным буквам (удобная… удобная – твою мать! – клавиатура…), выстукивает: — Что это было? Малфой, уже взгромоздившийся в свое руководящее кресло, предоставив плебеям наводить порядок в помещении, снисходительно поясняет: — Испытания же, Поттер! Прибор локальной блокировки магии, который Грейнджер установила у вас в пещере. У нее было задание: как только Северус входит – нажать на кнопку. Ровно минута, чтобы дать сработать немагической составляющей «маячка». И «маячок» сработал! Кажется, Малфой сейчас лопнет от собственного самодовольства. А Поттер – от собственного спокойствия. — Какой он тебе, нахрен, Северус, Хорек?! Кажется, Драко только теперь осознал, насколько ненадежно хрупкое поттеровское спокойствие и как сильно он рисковал, ставя этот эксперимент. Ему хватает совести и здорового инстинкта самосохранения, чтобы просто сказать: — Извини. Надо было предупредить. — Надо. Поттер опускает голову на стол, укладывается щекой на столешницу. — Эй! С тобой все хорошо? Все хорошо. Все просто отлично. Поттеру в очередной раз снесло крышу. Подумаешь, новости! Только дайте немного поспать… Поспать, разумеется, никто не дает: шумят над ухом, поздравляют Малфоя с удачным экспериментом, договариваются о завтрашней вакцинации молодняка (решено начать с мелких, затем перейти к старикам, а уж затем осчастливить «маячком» взрослых драконов). Расписывают дежурства у пульта слежения на неделю вперед. (Гарри берет себе воскресенье: у многих служащих заповедника семьи, хочется в выходной побыть дома. А семья Поттера на выходные никак не завязана. Она в его жизни явление повсеместное и каждодневное.) Кстати, о семье. Пора домой. Гарри поднимается и, сделав почти незаметную отмашку рукой, начинает неспешный дрейф в сторону пещеры. В ногах – слабость, как всегда после магического выброса, перед глазами мельтешат черные мушки, а в голове – та самая прозрачная ясность, которая у него слишком часто в последнее время становится предвестником проклятого «момента истины». Если идти достаточно медленно (а иначе и не получается), то вполне хватит времени, чтобы отследить и сформулировать главную мысль сегодняшнего дня. И выглядит эта самая мысль до боли привычно: «Ни один из них не может жить спокойно, пока жив другой». Где-то это уже, кажется… Не правда ли? Еще совсем недавно наивный Гарри Поттер искренне верил, что на его срок не придется больше никаких глобальных свершений. Что он выплатил свои долги судьбе и миру, однажды убив человека по имени Том Риддл. То, с чем приходилось иметь дело на службе в Аврорате, скорее проходило по ведомству мелких пакостей, чем глобальных злодейств, несмотря даже на дурную привычку преступников швыряться Непростительными направо и налево. В конце концов, там всегда было ясно: это только работа. Если работу по каким-либо причинам не сможет выполнить Г. Дж. Поттер, ее выполнит кто-то другой. А вот эта сволочь, что убивает драконов… Это его, Гарри, личная сволочь. Выражаясь высокопарно — его очередная миссия. Только спасение мира нынче ни при чем. Яркая точка, которая внезапно исчезла с экрана в комнате слежения, и была на сегодняшний день самым главным. Его миром. Его судьбой. Его ответственностью. Больше половины своей жизни Северус Снейп посвятил спасению от всяческих невзгод многоценной шкурки Гарри Поттера. Кажется, пришло время отдавать долги. Отдавать долги не по указке могучих и мудрых, не потому, что кому-то все еще должен, а потому что сделаешь все на свете, чтобы этот огонек никогда не погас. Потому что легче совершить невозможное, чем снова ощутить ужас пустоты. Потому что не все драконы, но один-единственный дракон – и этого вполне достаточно. «Северус! Я, похоже, опять просрал свою магию…» «Поттер! Что за вульгаризмы!» «Сам такой!» Гарри утыкается носом в драконью шею (жесткая чешуя привычно царапает нос и щеку), изо всех сил обхватывает ее руками, ощущает на своих напряженных плечах почти невесомое касание черного крыла. Просто постоять вот так, совсем немножко… Просто… День был длинный. «Глупый ребенок…» Самое время обидеться. Как можно! Обозвать вполне себе взрослого мужика ребенком! А как же пресловутое мужское самолюбие?! Только обижаться кажется почему-то верхом глупости: в голосе Северуса – просто через край – плещется непривычная осторожная нежность. Наверное, взрослым людям тоже иногда надо, чтобы их кто-то пожалел? Ну хоть чуть-чуть… «Сильно испугался?» Не очень приятно, разумеется, признаваться в своих слабостях, но это же Северус. «А то! Ты знал про прибор, гасящий магию?» «Откуда? Потом уже твоя Грейнджер объяснила. Чуть не убил». «Она не моя Грейнджер. Она малфоевская Грейнджер… Хорошо, что не убил. Она нам еще пригодится. Особенно теперь, когда я опять…" Довольно увесистый подзатыльник прилетает вполне ожидаемым напоминанием о том, что профессор Снейп терпеть не может, когда его студенты, хоть и бывшие, демонстрируют внезапную утрату умственных способностей. «Я тебя предупреждал, что магия может исчезнуть. Особенно, если устраивать по поводу и без повода этакие фейерверки». Поттер упрямо трясет головой. «Это был не фейерверк. Я просто испугался». «Ты докричался до меня, через… сколько, между прочим?.. миль, и продолжаешь считать, что это просто? Поттер! Ментальная связь на таком расстоянии как раз то, чего в природе нет и, по мнению великих магических авторитетов, быть не может. Иначе говоря, чудо. Не удивлюсь, если твоя нестабильная магия на какое-то время решит уйти в отпуск». Гарри медленно выдыхает. Вот надо же! Всего-то несколько слов, а результат… «Когда ты так говоришь, мне становится не страшно». «Я живу, чтобы служить! – усмехается Северус. — Поспал бы ты, Поттер! Весь какой-то зеленый – под цвет глаз. Это совершенно не элегантно». Поспать – дельная мысль. Гарри умащивается на своей родной драконьей лежанке и закрывает глаза. Те самые, зеленые. (Мерлин мой! Остроумный Снейп!) Завтра, все завтра. Пророчество не отпустит, судьба не обманет. Особенно, если ты сам изрекаешь пророчество о своей судьбе. «Я живу, чтобы служить. Все так, Северус. Ты прав, как всегда». Сквозь сон до него доносится привычный напев драконьей колыбельной: Спи, мой милый! Где – сон, а где – явь, Мы решать не умеем. Сердце – тоже звезда, Если проще на это смотреть. Пусть созвездье Дракона Горит над душою твоею – Днем и ночью, Всегда, Отгоняя проклятую Смерть. Впервые в жизни Гарри хочется выучить слова, чтобы самому спеть. И ничего, что на ушах, по меткому выражению Джинни, «потопталось стадо слонопотамов». Ничего, что память на стихи всегда была совершенно отвратительная. Потому что главное — не как ты поешь, а кому. Особенно, если поешь не голосом, а сердцем. Если это именно то, что ты хотел сказать всегда, но не знал подходящих слов. Магия слов – какая-то особенная, тайная магия, только для посвященных. Может быть, когда-нибудь… А сегодня… «Спокойной ночи, Северус!» «Спокойной ночи».