Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Гарри принял решение. И не просто решение, а То Самое Решение. Это было видно в каждом его движении, в сосредоточенном выражении лица, в том, как он строил фразы. Северуса страшно удивляло, что окружающие Поттера люди ничего такого не замечают. С его точки зрения, это было очевидно. Поттер вышел на тропу войны. Он в очередной раз решил спасти мир. И пускай в настоящий момент мир Поттера сжался до размеров драконьей общины. Это не имело ровно никакого значения! Есть такие смешные люди: смысл и предназначение их жизни — в защите тех, кого они любят. Это могут быть родители, друзья, дети. Любовники. Их маленький мир. Их личная Вселенная. Северус никогда не понимал, как можно искренне переживать за все человечество — в целом. Как можно идти на смерть за какие-то абстрактные идеалы. Добро? Зло? Справедливость? С его точки зрения, это было из области миражей. Ни жить, ни умирать во имя этого он не считал нужным. А вот во имя тех, кого любишь… У Северуса отчаянно щемило сердце. Это была не та боль, при которой надо бегом бежать к колдомедикам или вызывать Луну Лавгуд. Северус Снейп сроду не знал, в каком месте его грудной клетки располагается сердце. Оно выполняло положенную ему работу – качало кровь, и это было правильно. Однажды оно остановилось навсегда. И это было закономерно. Потом оказалось, что сердце дракона справляется с подачей крови в кровеносную систему значительно лучше человеческого – и Северус забыл о нем на многие годы. А теперь… Сердце словно предчувствовало беду, изо всех сил кричало о чем-то, что надвигалось на их уютный маленький мирок. «Сколько можно?» — шипел Снейп своему взбесившемуся сердцу. «Сколько нужно! – отвечало сердце. – А ты чего хотел? Это жизнь». Снейп чувствовал себя какой-то античной свихнувшейся Кассандрой: ты знаешь о надвигающейся катастрофе и ни с кем не можешь поделиться, потому что никто не поверит. Или просто не услышит. Единственный человек, который поверит и услышит, находился совсем рядом, на расстоянии дыхания, и в то же время – на другом краю Вселенной. Северус и сам не мог бы объяснить себе, почему до сих пор не поговорил с Поттером о своих предчувствиях. Не хотел взваливать на его плечи еще и эту ношу? Очень может быть. За последнее время плечи Поттера стали значительно шире и выносливее, но, по мнению Снейпа, ответственности за целый мир, что лежала на них, с избытком хватало для одного человека. Даже для бывшего Героя. Тем более, что для Северуса Снейпа он никогда не был Героем. Был раздражающе похожим на своего мерзкого отца мальчишкой в нелепых круглых очках. Потом – доводящим до бешенства подростком, напоминающим гадкого утенка. Потом – внезапно, чего уж там! — тем, кого хотелось хранить и оберегать. А в последнее время… Он Гарри. Просто Гарри. Тот, кто делит с тобой твои сны и твою явь. Тот, кто обиженно пыхтит после размолвок, как измученный насморком нюхлер, и первым приходит мириться – даже если не виноват. Тот, кто, сам не замечая, разбирает на запчасти незыблемые законы мироздания, чтобы собрать из них что-то новое, свое. Тот, кто привычно творит волшебство из каждого твоего дня. Несмотря на свои честные «тридцать с хвостиком» — все еще мальчишка в нелепых очках, по какой-то невероятной иронии судьбы вот уже больше года спящий у тебя под боком. Тот, кто отказался от всего на свете, чтобы просто быть с тобой, без всякого пафоса и условий. Тот, кто вот уже три месяца подряд каждое утро уходит в «штаб», чтобы провести день в напряженном ожидании воя тревожной сирены. В начале были воскресенья. В бытность свою человеком, профессор Снейп терпеть не мог воскресенья. Просто не понимал, зачем они нужны. Работа являлась его жизнью, и концепция отдыха от работы не вызывала в снейповской душе ничего, кроме досады. Дракону воскресенья стали и вовсе без надобности. А в последнее время он их снова возненавидел. Потому что в воскресенье Гарри уходил в «штаб». Как, оказывается, было просто привыкнуть к тому, что он всегда рядом! Молчит, читает, с умным видом несет чушь (это Поттеру всегда удавалось особенно хорошо.) Улыбается, хмурится, впадает в нежности или в черную меланхолию. Возится с Лионом. Совершенно незаметно, как он считает, шепчет что-то золотому яйцу. Легко касается гладкой драконьей чешуи. Поттер заполнял собою жизнь полностью, без остатка. Пока не выяснилось, что кто-то должен дежурить в «штабе» по воскресеньям. А вслед за воскресеньями пришли понедельники. В заповеднике у всех имелась книззлова куча дел, и только у Поттера, как выяснилось, дел никаких не было. Единственным, кто реально мог бы противостоять понедельникам, стукнув хвостом по столу, являлся сам Снейп. Но он, разумеется, молчал. Поттер – это вам не тихая женушка-домохозяйка! Он не собирался сажать Героя на цепь. Так что за понедельниками, вполне закономерно, последовали вторники, затем – среды, четверги и пятницы. Субботы завершили проклятый круг. Когда Поттер брался за что-то всерьез, то делал это с полной самоотдачей. И пускай, на первый взгляд, дежурство в «штабе» выглядело безобидным протиранием штанов и ничегонеделаньем, сил оно отнимало много. Северус по себе знал: самое трудное – это ждать. Тысячи раз прокручивать в голове различные варианты событий – один другого хуже. Тайно надеяться, что все обойдется. И понимать, что не обойдется. (Следить до рези в глазах за перемещением разноцветных точек по объемной схеме заповедника на стене. Черкать синей маггловской ручкой на маггловских же разномастных листках бумаги какие-то схемы и нечитаемые закорючки. Приходить в пещеру под вечер напряженным, точно часовая пружина, и приносить с собой безнадежное ожидание чьей-то смерти, тоскливое предчувствие очередного воя сирены.) Здорово все же придумал Малфой: в случае прерывания магического сигнала более, чем на одну минуту, на пульте загоралась красная лампочка и комнату накрывал нечеловечески-жуткий вой сирены. За три месяца, прошедшие с момента установки и испытания малфоевского оборудования, сирена срабатывала трижды. Не нужно было быть знатоком арифмантики, чтобы увидеть закономерность: нападения происходили приблизительно раз в месяц. Первые два раза спасатели во главе с Поттером успели вовремя. Драконы были живы, хотя и лишены магии. На третий раз люди опоздали. Одной из выживших внезапно оказалась хагридова крестница Норберта, нареченная при появлении на свет Норбертом — молодая, полная сил драконица, правда совсем недавно пережившая довольно кровавую схватку из-за какой-то жутко важной ерунды с матерым самцом шведского короткокрылого. Дуэль бедолага Норберта проиграла и потому накануне своего исчезновения пребывала в сильно угнетенном состоянии духа. А будучи спасенной драконологами забилась в пещеру и вылетала оттуда только по ночам – на охоту. Второй жертвой неудавшегося нападения стала пожилая драконица из породы румынских длиннорогов. (Этих, по вполне понятным причинам, в заповеднике было больше всего.) После потери магии почтенную мать семейства окружили неусыпной заботой многочисленные внуки и правнуки, которые до покушения, казалось, даже не вспоминали о ее существовании. А погибшим опять был детеныш. Лишенный магии костяной остов маленького валлийского зеленого нашли на самом дне глубокого и холодного горного озера, будто убийца решил в самом прямом смысле «спрятать концы в воду». Горные озера и в жаркие дни не прогреваются до сколь-нибудь приемлемой температуры, а уж в ноябре… Пока скелет поднимали на поверхность с помощью целой сцепки заклинаний и бережно левитировали к берегу, пока осматривали и фиксировали показатели магической активности… Домой Поттер пришел иззябший до какой-то болезненной бледности, а Северус поклялся при первой же встрече откусить голову проклятому Уизли, который над драконами вечно трясется больше, чем над своими людьми. А ведь на них тоже не грех было бы потратить пару-тройку заклинаний! Например, согревающих. Особенно на тех, у кого своей магии – всего ничего. (После бешеного выброса во время испытания следящего оборудования магия к Гарри так и не вернулась. Спряталась и затаилась, паршивка, точно ее и не было. А про последний флакончик со сном, на который Северус возлагал определенные надежды, Поттер отвечал туманно: «Не время». Что это значило – не взялась бы объяснять даже Сибилла Трелони.) И хотя в пещере было тепло, замерзшего во время неудачной спасательной экспедиции Поттера до утра колотил жесточайший озноб, а наутро Северус вынужден был послать тревожное сообщение Грейнджер. Вот тогда-то все и забегали. В результате в распоряжении Снейпа оказался свободный от работы Поттер – на целых пять дней. Северусу казалось, что это были самые счастливые пять дней за последние месяцы. Он даже сам себе не хотел признаться, до чего же бешено истосковался по Гарри: просто по его присутствию рядом. По блаженному ничегонеделанью вдвоем. По тому времени, когда мир даже не подозревал об их существовании. Поттер тоже пребывал в состоянии восторженной эйфории: даже несмотря на мерзкий сухой кашель, постоянный прием Перечного зелья и жуткие сопли, мешавшие не только дышать, но и думать, на его лице постоянно присутствовала почти позабытая за последние месяцы тень улыбки. Потом все прошло. Зелья выполнили свою спасательную миссию и стали не нужны, Поттер вернулся в «штаб», жизнь вновь закрутилась в привычном ритме. А проклятая железная лапа снова сдавила сердце Северуса Снейпа. Северус Снейп никогда не верил в предчувствия. Что не мешало им время от времени сбываться. Так произошло и на этот раз. С утра был день как день: самое начало зимы, унылые, беременные снегом серые тучи, лежащие почти на крышах невысоких домов внизу, Поттер — на дежурстве, Лион — на охоте. Золотое яйцо – под боком. Все как всегда. А потом… В кармане поттеровской рубашки завибрировал «спикер». Сначала Гарри даже не понял, что происходит: функция маггловского телефона, вмонтированная в приборчик изобретательным Малфоем, почти не была востребована. Как-то не прижился у них со Снейпом обмен тем, что магглы окрестили мерзейшим словом «эсэмэски». Зачем, если каждый вечер общаешься при помощи мыслей? Но эта «эсэмэска», определенно, была от Северуса: «Домой. Быстро». Гарри представил, как огромный черный коготь старательно выстукивает по клавишам «спикера-ди» эти два коротких слова, накарябал на очередном клочке бумаги записку и кинулся в соседний кабинет. К счастью, Чарли оказался на месте. Видимо, день выдался действительно гадкий, раз ненавидящий бюрократию господин Главный драконолог снизошел до работы с документацией. Гарри сунул ему под нос записку: «Дома что-то случилось. Подмени меня кем-нибудь», — с трудом дождался короткого кивка Чарли и сорвался в стремительный бег, еще успев услышать за спиной: — Куртку надень, дурак! Теплая зимняя куртка Чарли обрушилась точнёхонько Поттеру на плечи, посланная метким «Локомотор!». Каким образом Гарри удалось на ходу засунуть в рукава трясущиеся руки, он, по правде сказать, впоследствии так и не мог вспомнить. Именно в это время из тучи наконец повалил снег. Поттеру было плевать! Если бы в его проклятом организме завалялась хотя бы пара крупинок проклятой магии, он бы, не сомневаясь ни секунду, сжег их в броске стремительной аппарации. (Даром, что в пределах Драконьей долины аппарировать категорически не рекомендовалось.) Но магии не было – и Гарри побежал. Он бежал так, как не бегал, кажется, даже во время приснопамятных аврорских марш-бросков или в эпоху своей бурной юности. Он мог честно сказать, что не бегал так никогда. Снег лез под ноги, залеплял очки, набивался в нос и в рот – Гарри было плевать! Знакомая тропинка ложилась под ноги, словно какой-то доброжелательный горный дух старательно убирал из-под подошв зимних поттеровских кроссовок все камни и трещины. «Северус! Что?!» Дракон поднял на него совершенно невозмутимую морду и устало прикрыл глаза, как будто это он, а не Поттер только что совершил стремительное восхождение в горы от поселка драконологов. «Яйцо треснуло». Гарри оторвал тревожный взгляд от Северуса, привычно протер очки подолом теплой фланелевой рубахи и посмотрел вниз. Между передними лапами дракона в неуклюже свернутом из поттеровского спальника мягком гнезде лежало золотое яйцо. И да – оно треснуло. Несколько тоненьких трещин шли от верхушки к более широкому основанию. «Давно началось?» «С час назад». «Почему раньше не позвал?» — Гарри присел на корточки, пристально вглядываясь в загадочные руны трещин, рассекавших золотую скорлупу, и изо всех сил стиснул зубы, отстукивающие предательскую дробь. «Не хотел тебя волновать раньше времени». «Не хотел. Ага», — Поттер беспомощно потер шрам на лбу. Северусу, которому казалось, что эта привычка Гарри осталась где-то в далеком прошлом, стало совсем не по себе. «Не сердись». «Не сержусь, — Поттер легко провел ладонью по носу дракона. – Как думаешь, это нормально? Или?..» «Понятия не имею, — ворчливо отозвался Снейп. – Не я здесь главный специалист по драконьим младенцам». Ему ужасно хотелось сказать Гарри хоть что-то утешительное (что там обычно говорят сходящим с ума от неизвестности молодым отцам?), но таких слов он не знал. «Чарли говорил, что у драконов сроки высиживания яйца варьируются очень индивидуально. В зависимости от породы: от полугода до трех лет. А с нашими заморочками вообще никто не возьмется делать никаких прогнозов…» Голос Поттера, лишенный всяческих интонаций, был спокоен и холоден, точно горная лавина перед сходом. Когда по скорлупе зазмеилась еще одна, значительно более широкая трещина, оба вздрогнули. Сомнений не было: кто бы ни обитал в золотом яйце, сейчас он совершенно точно вознамерился выбраться наружу. Почти сразу же от яйца откололся и упал в «гнездо» крохотный треугольный кусочек скорлупы. Возникло странное ощущение, что они присутствуют то ли при крушении старого, то ли при рождении нового мира. Второй отколовшийся кусок был значительно крупнее предыдущего, в результате падения третьего в яйце образовалась вполне внушительная пробоина, и через нее на потрясенных зрителей глянул глаз. Почему-то и Гарри, и Северус сразу поняли, что это именно глаз: антрацитово-черный, с вертикальной желтой полоской драконьего зрачка. Глаз моргнул. Тот, кто сидел в яйце, изо всех сил ударил изнутри свою хрупкую крепость – и она развалилась, оставив посреди обломков крошечное существо, покрытое сияющими золотыми монетками чешуи. Теперь стало понятно, как детёныш разбил скорлупу: на лбу у него красовался рог. («Рог? Какой, к Мерлину, рог?!» — «Ерунда, отпадет!» — почему-то шепотом ответил Гарри. – Я такое уже видел на детской площадке».) Маленький дракон приподнялся на своих коротеньких толстых ножках, неуверенно покачнулся, переступил, распрямил длинный тонкий хвост с острым зубцом на конце, о чем-то подумал, до боли знакомо склонив к правому плечу крупную лобастую голову, и очень медленно стал расправлять свои изрядно помятые за время пребывания в яйце влажные крылья. Гарри потрясенно хрюкнул, глядя на это неторопливое действо: за спиной малыша неуверенно подрагивали два небольших, совершенно младенческих крыла цвета беззвездной ночи. — Поздравляю, господа! – внезапно нарушил благоговейную тишину пещеры веселый голос Чарли Уизли. – У вас девочка.