Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Когда она видит Малфоя… Нет, не так. Драко. Когда она видит Драко, ее мир в очередной раз разлетается вдребезги. Она сама разлетается вдребезги, словно старинная фарфоровая статуэтка, упавшая с каминной полки. У ее мамы в комнате стояла когда-то такая: балерина в белой пачке, грациозно балансирующая на пуантах, с поднятыми вверх руками-крыльями. Маленькой Гермионе казалось, что ничего более прекрасного в жизни просто не бывает. Она никогда не брала балерину в руки, и не потому, что запрещали, а потому, что боялась неловким движением сломать хрупкое чудо. А потом у нее случился первый стихийный магический выброс, который разметал по комнате многочисленные книги, сухие цветы из высокой вазы, сорвал с окон легкие тюлевые занавески… А когда все кончилось, осколки фарфоровой балеринки смели с ковра вместе с другим, гораздо менее ценным мусором. Гермиона чувствует себя фарфоровыми осколками на каменистом дне ущелья. И никаким «Репаро» ей не собрать себя обратно. Есть вещи, на которые не способна даже магия. Малфой… Драко. Он совсем не смотрит в ее сторону, а может, и вправду не видит ее. Глупо обращать внимание на мусор под твоими ногами. Ей кажется, что время остановилось Насовсем. Что, как в тот раз, с Маховиком времени, есть только она – и Драко, а весь мир расплывается вокруг, то ли в вечном суетливом движении, то ли в полной неподвижности. Остатки разума подсказывают ей, что надо вспомнить про Гарри, подойти к драконам, которые неподвижно лежат рядом с Поттером на камнях, предложить свою помощь Чарли – сделать хоть что-нибудь. А она может только смотреть на Малфоя и рассыпаться в осколки у его ног. Бедная глупая девочка, мнившая себя центром Вселенной, а оказавшаяся всего-навсего маленькой фарфоровой балеринкой. Из этого странного состояния абсолютной внутренней окаменелости ее выводит голос мужа: — Так и знал, что это твоих поганых рук дело!.. И она кидается к Чарли. (Или к Малфою?) Она и сама не знает. Просто ей совершенно ясно, что сейчас Чарли сделает нечто непоправимое, и она должна… Ничего она никому не должна. Огромный черный гебридский дракон рычит гораздо выразительнее, чем Гермиона Уизли. И молчаливый укор Поттера производит значительно лучший эффект, чем глупое трепыхание Гермионы Уизли. И камни под ногами занимают Драко Малфоя куда больше, чем эта самая Гермиона Уизли. Он вежливо скользит по ней взглядом, бросает пару ничего не значащих реплик и снова погружается в свои, явно невеселые мысли. Что с тобой, мой Драко? Это не только нежелание смотреть на бывшую фарфоровую балеринку. Это что-то куда более личное, более страшное, более глухое. Ты говоришь, кривишь в усмешке бледные губы, смахиваешь волосы со лба, бросаешь короткие взгляды на Гарри и профессора Снейпа, но ты не здесь. Ты переругиваешься с Чарли, но тебе на него наплевать. Это не память о любви, не тень ненависти, это выматывающая боль, что сворачивает твои внутренности в тугой узел. Я вижу. Я делаю все те привычные вещи, которых ждут от меня окружающие: интересуюсь состоянием здоровья Аннабель, шепчу что-то ласковое Лиону (он любит), помогаю переместить пострадавших драконов на специальные платформы – а на самом деле вижу только тебя. Я вижу тебя не глазами, а будто чем-то таким внутри. Сердцем? Я никогда в это не верила. Это что-то из дамских романов. Кто же знал, что есть на свете люди, которых видишь, даже совсем закрыв глаза? Точно между мной и тобой натянута невидимая нить, и она звенит при малейшем твоем движении, при легчайшем изменении твоего сердечного ритма. Впрочем, это не значит, что и ты так же чувствуешь меня. Ты даже не оборачиваешься, когда я подхожу к тебе, неловко оступаясь на каменистой осыпи, и сажусь рядом. — Малфой! Вздрагиваешь. Значит, действительно не слышал, а не просто делал вид. — Что тебе… Гермиона? Я просто вижу, как ты проглатываешь ехидное «миссис Уизли». И я бесконечно благодарна за то, что тебе хватает честности помнить. И мужества признать, что ты помнишь. — Ты куда теперь? Мелких скоро в больницу увезут, а Гарри отправится к себе в пещеру приводить в порядок драгоценного профессора. — Сам не знаю… — дергаешь плечом, что-то чертишь на земле кончиком своей волшебной палочки. – Аппарировал сюда на чистом адреналине, а на обратно меня, боюсь, уже не хватит. Может, попрошусь переночевать в Штаб… Острая необходимость в нем, как я думаю, теперь отпала. Представила Малфоя, свернувшегося калачиком на трансфигурированной из стульев кушетке, в мягком мерцании огромного экрана с разноцветными огоньками... Странная получилась картинка. Неправильная, чтоб ее! — Не надо в Штаб. — Гермиона… — все-таки поднимаешь глаза: абсолютно сухие и абсолютно больные, родные серые глаза. – Шла бы ты к мужу. Увидит, что ты со мной разговариваешь – опять истерику закатит. Тебе оно надо? Мне все равно. Правда. — Мне все равно. — А мне – нет. Устал я что-то сегодня от всяческих страстей. — Драко… Давай я тебя отвезу в свой старый коттедж. Он давно уже пустует. Мне хочется сказать ему совсем другое, а еще лучше – ничего не говорить, а просто прижаться губами к жилке, бьющейся возле кромки белого воротника. Но я слишком хорошо умею держать себя в руках. — Отвезешь? — На метле. На самом деле тут недалеко, если по прямой. Мы сюда долетели минут за десять. Усмехаешься: — «Боливар не вывезет двоих», Грейнджер. Я тоже усмехаюсь, опознав цитату. Мама в детстве читала вслух О. Генри. У камина с фарфоровой балеринкой. А вот откуда про Боливара знает чистокровный Малфой? — Вывезет. Ты же в Хоге летал только чуть-чуть хуже Гарри. — Мерси за «чуть-чуть». Надо думать, это был комплимент, а не попытка оскорбить? — Комплимент. — А ты, помнится, в Хоге и вовсе не летала. Гадина ты все же, Малфой! Ядовитая. — Я и сейчас не летаю. Меня Чарли привез. На своей метле. — И что скажет Чарли, если я умыкну не только его жену, но и метлу? Вот так всегда: стоит начаться перепалке, как ты постепенно приходишь в себя и даже начинаешь привычно кривить в ухмылке уголок рта. — Я его предупрежу. И он долетит с кем-нибудь из друзей. — Хорошо. Внезапно! Только теперь я понимаю, насколько ты устал. Прежний Малфой упирался бы до последнего. Разговора с Чарли я не помню. Кажется, я что-то пытаюсь объяснить. Кажется, он что-то очень спокойно и доброжелательно отвечает. Тоном, каким разговаривают с буйными сумасшедшими. Кажется, я даю какие-то клятвы. И точно знаю, что пожалею потом и об этих клятвах, и о том, что ничего не помню, но в тот момент мне плевать. Потому что меня ждет Малфой. Драко. И когда метла поднимает нас в воздух, когда мои руки наконец обнимают родное горячее тело, а щека прижимается к гладкой черной спине, пахнущей дорогим одеколоном и чем-то таким, чуть горьким, чем всегда пахнет Драко, способность адекватно воспринимать действительность вновь возвращается ко мне. И на меня обрушивается разом весь мир: солнце, небо, горы — внизу, ветер – рядом с нами и какое-то настолько пронзительное ощущение счастья, что хочется петь во все горло и смеяться, раскинув руки, будто крылья. И ничего, что я совсем не умею петь и, разумеется, ни за что не разожму рук, пока под моими ладонями ходят ходуном ребра бывшего слизеринского ловца. О том, что, по-моему, он всегда летал ничуть не хуже Поттера, я ему, разумеется, не скажу, чтобы он, чего доброго, не возгордился. Тем более что этой самой гордости у Малфоя — хоть отбавляй. Разжать руки все-таки приходится, когда метла, заложив крутой вираж, опускает нас на землю возле моего бывшего дома. (Или бывшего дома Гарри?) В этот миг я испытываю совершенно иррациональное, но необыкновенно острое чувство потери, подобное тому, что обрушилось на меня когда-то давно, когда мы так нелепо расстались. Открываю дверь простой «Алохоморой». Никаких особых сокровищ этот пустой дом не хранит. (Кроме разве что коробки с твоими письмами – на чердаке. Но об этом я тебе никогда не скажу. Незачем тебе знать о моих дурацких тайных сокровищах.) А еще тебе незачем знать, что я иногда прихожу в пустой пыльный дом и часами сижу на чердаке, просто закрыв глаза. Потому что здесь до сих пор обитают забытые нами тени. Они смеются, целуются, занимаются любовью на шершавом дощатом полу… Правда, я стараюсь никогда не заходить на кухню, туда, где ты впервые поцеловал меня в то наше волшебное Рождество. — Прости, — говоришь ты. – Мне надо в душ. — Душ сейчас ледяной, замерзнешь. — Не замерзну. Самое то. До свиданья, Грейнджер. — До свиданья, — отвечаю я, словно так и надо. – Чистое белье оставлю на кровати. — Окей, — отвечаешь ты дурацкой фразочкой на американский манер и идешь в душ. Раньше в твоей речи не было ничего подобного. И это случайно сорвавшееся «окей» лучше всех на свете объяснений рассказывает о твоей жизни там, без меня. Малфой уходит в душ. А мне остается пронзительное чувство пустоты, запах пыли и черный смокинг, небрежно брошенный на спинку простого деревянного стула. Постельное белье, как и прежде, лежит в нижнем ящике комода. Переезжая к Чарли, я оставила в доме некоторый запас на случай внезапного нашествия гостей. Иногда здесь остаются ночевать Лонгботтомы, если им удается сбагрить дьявольских близнецов бабушке Невилла. Иногда живет Джордж, желающий отдохнуть от Лондона и «Магазинчика Волшебных Вредилок Уизли». Так что белье чистое и свежее, в отличие от всего остального. Несколькими простенькими хозяйственными заклинаниями привожу спальню в порядок, открываю окно, чтобы впустить в дом теплый августовский воздух. Стелю на кровать чистое белье. Не отдавать же, в самом деле, этот процесс на откуп Малфою! Его сиятельная Светлость без своих домовых эльфов, пожалуй, не сможет даже подушки взбить, не говоря уже о чем-то более серьезном. Провожу ладонями по белой простыне, старательно уверяя себя, что делаю это исключительно ради заботы об удобстве гостя. (Ну да! А не потому, что в голове – картинка, от которой сердце буквально выпрыгивает из горла, а руки начинают дрожать: влажное после душа, обнаженное белое тело Драко на этих самых белых простынях, которые касаются его кожи, точно мои дрожащие ладони… Драко!) Возьмите себя в руки, миссис Чарльз Уизли! Немедленно. Тем более что вода в душе уже перестала шуметь. Совершенно закономерно: сколько можно стоять под ледяными струями, которые не берет ни одно согревающее заклятье? В доме висит тишина: ни вздоха, ни шороха. И мне кажется, даже за дверью ванной слышно, как колотится мое совершенно сошедшее с ума сердце. Закрываю глаза и без сил опускаюсь на край кровати. Я тут посижу… совсем немножечко… пока ты не откроешь дверь… Ладно? Дверь ванны не открывается. Я бы услышала. Там старые несмазанные петли, каждый раз издающие какой-то жалкий, противный звук, похожий на плач новорожденного котенка. Так что, да, я бы услышала. Малфой не выходит из ванной, а я не открываю глаз. Почему-то мне совершенно точно известно, что сейчас ты тихо плачешь там, в ледяном влажном полумраке (слабенькая лампочка давно требует замены, но у меня все никак не доходят до этого руки), прислонившись лбом к холодной кафельной стене, смаргивая с ресниц злые слезы и капельки воды, стекающей с мокрых прядок волос… Достаю из комода большую уютную махровую простыню и решительно иду в ванную. Спрашивать разрешения бессмысленно: пошлешь ты меня с моей дурацкой заботой – и будешь совершенно прав. Так что «Алохомора» — лучший друг домушников. Ну… Зря я в свое время послала к растакому-то Мордреду Трелони с ее предсказаниями. Все, как и предполагалось: голый и мокрый, слегка посиневший от холода Малфой, уткнувшийся своим упрямым лбом в белую кафельную стену, с которой он сейчас практически сливается цветом кожи, следы слез на щеках… И не надо мне говорить о том, что это всего лишь вода! Не оборачивается, не поднимает глаз – только смаргивает с ресниц влагу. Подхожу сзади, накидываю на вздрагивающие плечи махровую простыню, заворачиваю в нее колючее холодное тело, обнимаю двумя руками за плечи, прижимаюсь грудью к спине: просто, чтобы дать хоть чуточку тепла. Драко, мой Драко! Что же такого страшного произошло с тобой в том ущелье? Ведь все хорошо! Ты – герой, ничуть не хуже Поттера, ты пришел вовремя и всех спас. Ни за что не поверю, что ты плачешь сейчас о каком-то там Мак… (Фамилия невоспроизводима…) Ты же вообще никогда не плачешь, я помню. (Слезы – не для Малфоев.) — Пойдем, — шепчу, согревая дыханием замерзшее, трогательное, какое-то совсем детское ухо. – Пойдем! Вздыхаешь, заворачиваешься поплотнее в простыню и покорно плетешься за мной в спальню. Садишься на край кровати, где еще совсем недавно сидела я сама (удобное место). Тебя колотит озноб — и никак не понять: от холодного душа или от того страшного, что буквально разъедает твое сердце изнутри. Я хотела бы отогреть в своих ладонях это родное, до смерти иззябшее сердце. Только кто же мне даст! Просто сажусь рядом – плечом к плечу. — Уйди, Грейнджер. Пожалуйста, уйди. — Сейчас. Снова обнимаю за плечи, длинным краем простыни осторожно промакиваю капли воды с шеи, вытираю волосы и нежно-нежно – самым кончиком — лицо: высокий лоб, темные от влаги брови, длинный острый нос с нервно подрагивающими ноздрями, выступающие углами скулы, тонкие лучики морщинок возле глаз (такие появляются, если человек много улыбается, а я уже позабыла, какая она — его улыбка), запавшие щеки, решительный подбородок… Капельки с губ стираю осторожно — указательным пальцем правой руки. И, наверное, наивно жду, что холодные, как и все остальное, плотно сжатые губы приоткроются навстречу моему прикосновению. Ну да, конечно. Приоткроются. Ты еще вспомни про страстные поцелуи, Грейнджер… — Я же просил! — Ты останешься один и замерзнешь насмерть. — Это мое дело. — Не тогда, когда ты в моем доме. Ложись на живот, Малфой: сделаю тебе согревающий массаж. Я помню, как осваивала эту технику массажа при помощи Гарри, который именно так лечил крыло своему любимому дракону. Она очень помогает, когда Рози или Хьюго исхитряются что-нибудь такое себе растянуть во время буйных игр. Да и маленьким драконятам массаж с добавлением магии вполне по вкусу. Но не Малфою. По напрягшейся спине, по резко вскинутой вверх голове я отчетливо вижу: в любой другой день своей жизни мой бывший возлюбленный одним легчайшим движением волшебной палочки выставил бы меня за дверь — прямым ходом в объятия законного супруга. Но не сегодня. Сегодня он скидывает на пол махровую простыню и покорно ложится лицом вниз, подставляя под мои ладони свою покрытую «мурашками» спину. Помню, как веселила меня когда-то фраза, которую частенько приходится слышать в дорогих маггловских магазинах: «Я только посмотреть». Не вздрагивай так, Малфой! Это всего лишь мои руки. А я… я только посмотреть. (Ну, и немного потрогать, но ведь это совсем не в счет?) С массажным маслом – беда, его, разумеется, у меня с собой нет, остается надеяться только на тепло своих рук и на магию, которая буквально проливается сегодня с кончиков моих пальцев… Впрочем, ничего нового. Между нами всегда – магия, Малфой, ты ведь помнишь? Мышцы под моими ладонями дрожат, точно туго натянутые канаты, временами скручиваясь в непроминаемые узлы. Отдай мне свою боль, Драко, отдай! Вот так… Скольжение, разминание, пощипывание, поглаживание… Больно? Потерпи. Скоро станет легче. (Сама-то себе веришь… Грейнджер? Стало тебе легче от того, что любящие руки столько времени ласкали и нежили твою драгоценную шкурку? Оттаяло твое ледяное сердце, Снежная Королева?) Вот и тело Малфоя все никак не может согреться: озноб не оставляет его, короткими волнами прокатываясь от светлого затылка к подколенным впадинам, заставляя чуть слышно стучать крепко сцепленные зубы. Может быть, в моих ладонях просто мало тепла? Прерываюсь и очень внимательно рассматриваю свою руку. Маленькая она какая-то и несерьезная. Разве такой согреешь? Решительно снимаю с себя одежду и ложусь сверху, укрываю его собой – всем своим телом, будто одеялом с магическим подогревом или теплой шкурой. (И ничего-то от тебя больше не осталось, Грейнджер: только шкура и сердце…) Оплетаю руками и ногами, словно маленький цепкий лемур, скольжу губами по влажным завиткам волос на затылке. Выдыхаю тихо, почти не слышно: «Драко!» И ты согреваешься в моих объятьях, а дрожь отступает… Драко! Ты одним гибким, сильным движением переворачиваешься на спину, притягивая меня к себе на грудь, пристально смотришь в лицо потемневшими голодными глазами и тихо спрашиваешь: — Доигралась, Грейнджер? Драко! И твои губы без всякой нежности прижимаются к моим губам, сминают их в отчаянной схватке, раскрывают, будто раковину, чтобы ворваться вглубь одним движением языка. Драко! Это не я кричу твое имя (и как бы я могла кричать, когда ты так просто и враз лишил меня возможности издавать хоть какие-то звуки, помимо жалких коротких стонов, да и те заглушил своими кусачими неласковыми поцелуями?), это Вселенная вокруг нас выдыхает одним восторженным полувздохом-полувскриком: «Драко!» — и мое глупое, маленькое, истосковавшееся по тебе сердце кричит вместе с ней. А потом… Что я там совсем недавно говорила про какой-то холод? Сейчас мне кажется, что вокруг нас выросла огненная стена, что мы сами – пламя, и там, где когда-то были руки, ноги, волосы, губы, расцветают огненные протуберанцы, а под веками – взрываются и гаснут звезды. Драко! И я слышу сквозь рев пожара, да-да, я слышу, как ты выдыхаешь: «Гермиона!» Гер-ми-она! Ты и я – одно целое, ты — во мне, а я — в тебе, и разве бывает иначе, когда полыхает мир, когда мы и есть мир, когда сейчас, в это самое мгновение, мы созидаем друг друга, словно новую Вселенную… И она окутывает нас своим милосердным покрывалом, сотканным из ласковой тишины… И тьмы. Времени нет. Меня нет. Тебя нет. Ничего нет. Вселенная спит и посапывает во сне, как усталый бог всех драконов, отпустив нам наши грехи. И мы спим. …Когда Гермиона просыпается утром на сбившейся за ночь во влажный ком белой простыне, она одна в абсолютно пустой постели. В абсолютно пустой комнате. В абсолютно пустом доме. В абсолютно пустом мире. Драко ушел даже не попрощавшись. И чего, собственно, ты хотела? Малфоя? Ну так ты его получила. Никто не обещал, что навсегда. Никто вообще ничего не обещал. Собрав в кулак остатки воли, она тащится под ледяной душ, самой жесткой мочалкой стирает, сдирает с себя любые напоминания об ушедшей ночи, следы его касаний и поцелуев, пока кожа не приобретает поросячий розовый оттенок, а вода и пена не уносят в водосток последние молекулы памяти. Заглянувший в коттедж чуть позже Чарли обнаруживает свою жену в полном одиночестве, свернувшейся прямо в одежде в позу эмбриона, на тщательно заправленной постели. И никаких слез. Фарфоровые балеринки не умеют плакать.