Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

— Поттер! Да что ж это такое, в конце концов?! Куда ни ткнись – всюду твои ноги. Ты, часом, не родственник покойного Арагога? Северус. Он всегда по утрам не в настроении. Наверное, ему просто не хочется просыпаться. Ворчит, шипит, зачем-то скидывает с себя поттеровскую ногу. (И не так-то много ног, на самом-то деле! Всего две.) Ну кто же виноват, что из Северуса получается такая восхитительная подушка?! Самое то, чтобы обнимать, утыкаться носом, складывать на него ноги. Правда, подушечка жестковата, но зато теплая и родная. И вот вполне себе мило ворчит по утрам. Такая специальная ворчальная подушка. Северус подушкой быть отказывается. Но не всегда. Ночью он и сам подгребает к себе под бок, притискивает лохматую поттеровскую голову к костлявому плечу, дает себя обнимать любыми из наличествующих конечностей. И вообще – ночью он настроен более благосклонно. Как будто присутствие или отсутствие солнечного света с завидным постоянством влияет на расстановку акцентов в их отношениях. Ночью в общей постели он – Северус, горячий и страстный, лучший любовник в мире, знакомый и понятный до последней морщинки возле губ, до почти неслышного выдоха перед тем, как провалиться в сон. Утром (Гарри даже становится порою смешно) рядом с ним — воистину внезапно каждый раз! — возникает профессор Снейп, сдержанный, загадочный, застегнутый на все пуговицы своей неизменной черной мантии. Гарри никогда и ни за что не признается, какое бешеное наслаждение ему доставляет выколупывание любовника из-под всей этой внешней шелухи. Смысл надевать чертову мантию, если ее с тебя все равно снимут? Впрочем, утренние часы, несмотря на привычное ворчание, неприкосновенны. Ночь еще не свернула окончательно свои звездные крылья, а день не вступил в свои права. Утро – это такая специальная пограничная территория, нейтральная полоса. Время, когда можно все. Например, не убирать ногу с ворчащего Северуса Снейпа. — Поттер! Хватит делать из меня подставку для ног! — Как скажешь, Сев! — Не называй меня Севом! Гарри усмехается и кладет свою левую руку именно туда, где, на его взгляд, ей самое место. Про то, что нельзя складывать и руки тоже, ведь ничего не было сказано? — Поттер! – это уже похоже на сдавленное шипение. О да! Рука очень спокойно и почти расслабленно лежит там, куда и была положена несколько минут назад. Разве что ладонь и пальцы нашли себе незаметное, но безумно увлекательное занятие. И кто такой Гарри, чтобы мешать им? — Гарри! Ну… Уже значительно лучше. Гарри решает, что можно проявить милосердие. Ведь это именно то, что следует проявлять к побежденным? Разумеется, он убирает руку. И заодно одеяло. А теперь – легкий утренний, практически дружеский, поцелуй. Для начала – в сухие горячие губы. Потом – в подбородок. Шея Северуса, с точки зрения Поттера, буквально создана, чтобы оставить на ней цепочку легчайших утренних поцелуев, осторожно лизнув языком выступающий кадык. (Утренний Северус против воли запрокидывает голову, подставляя шею под почти невинные поттеровские поцелуи – и Гарри немножечко сходит с ума от этого, исполненного доверия, жеста.) Потом – ключицы. Почему-то именно данная часть тела возлюбленного невероятно возбуждает Гарри. Он проводит горячим языком сначала по одной хрупкой косточке, потом по другой, слизывая восхитительно соленый, слегка терпкий ночной пот, прижимается губами к ключичным впадинам, вдыхает знакомый запах любимого тела. В такие минуты Поттер готов признать, что ни черта не понимал в сексе, пока не встретил Северуса – и это до сих пор кажется ему самым настоящим чудом. Кто бы мог подумать, что ключицы – настолько сексуальны? Впрочем, по глубокому убеждению Гарри, у Северуса все части тела – сексуальные. Так вот свезло, наконец, Поттеру в этой нелегкой жизни. Например, если спуститься поцелуями чуть ниже – на пути следования попадутся соски. Ну и, казалось бы, что тут такого особенного?.. Но если по темным кружочкам пройтись языком, то они мгновенно соберутся в тугие горошины и прикосновение к этим горошинам заставит тело Северуса выгнуться буквально дугой. Гарри совершенно некуда торопиться. Утро обещает быть долгим. Таким же долгим, как неспешная дорожка из поцелуев, которую он прокладывает сверху вниз по груди Северуса, ловя губами быстрое трепыхание сердца за твердой прочностью грудины, лаская пальцами выступающие ребра и впалый живот, обводя языком ямку пупка, слегка прихватывая зубами нежную кожу возле подвздошной кости и совсем теряя голову от тонкого ручейка черных жестких волос, сбегающего с груди все ниже и ниже, туда, где скоро оказывается и сам Гарри вместе со своими поцелуями. — Поттер! Ты наложил на двери запирающие чары? Вот те на! Это каким же монстром с железной волей нужно быть, чтобы вспомнить про запирающие чары именно в тот момент, когда губы твоего возлюбленного плотно обхватывают, наконец, горячую плоть и начинают неторопливо скользить по ней вверх-вниз? Сам Поттер совершенно точно не способен сейчас ни на какие героические деяния: растекся почти в лужицу между коленей Северуса и скоро начнет неприлично мурлыкать, точно здоровенный книззл, от переполняющего все тело восторга. Но Северус – тот еще зануда. Если всерьез обеспокоился запирающими чарами, значит, не отвяжется, пока не выяснит все до конца. Приходится прервать свое восхитительное занятие, сфокусировать слегка плывущий взгляд на лице любовника и твердо (ну, или, по меньшей мере, внятно) ответить: — Еще с вечера. Ты же знаешь нашего ребенка. О да, они знают! Сначала, когда они только въехали в это чудесное горное шале, пахнущее снегом и свежим деревом, им казалось, что обыкновенных дверей в спальнях и заглушающих чар, используемых от случая к случаю, будет вполне достаточно, чтобы уберечь приватность своей личной жизни от любопытного черноглазого бесенка (драконенка?), который с самого детства совершенно не признавал никаких замков и запоров. И, как выяснилось, жестоко просчитались. Деточка обожала вставать рано. Деточка обожала рассветы в горах. И, разумеется, она желала немедленно разделить свою радость с папами, для чего совершенно бесцеремонно вскрывала любые замки какой-то своей особой, невербальной драконьей магией и даже не задумывалась, что делает что-то не то. Папы до сих пор нервно вздрагивали, припоминая эпизод, когда ворвавшийся в спальню рано утром радостный ребенок застал их в самый разгар неспешного секса, когда обнаженные ягодицы Северуса ритмично двигались между разведенных коленей Гарри, и оба они были страшно далеки от возвышенной красоты горных рассветов. Потом был стремительный рывок под одеяло, отчетливо напомнивший Поттеру славные аврорские будни, и холодный, твердый голос Снейпа, внушительно вещающий потрясенной Аннабель, что воспитанные дети всегда стучат перед тем, как войти в спальню к взрослым, чтобы – не дай Мерлин! – не прервать на самом важном месте сложный ритуал обмена магическими энергиями. Поттер всю эту ахинею выслушал, укрывшись с головой одеялом и от души полыхая в душной тьме горящими от смущения ушами. Но формулировка ему понравилась. Так они и стали с тех пор периодически говорить друг другу: «А не обменяться ли нам с тобой магическими энергиями?» О том, что проводиться сей сложный ритуал может не только на рассвете, ребенок, разумеется, не знал и потому еще пару раз вторгался в личные покои родителей в самый неподходящий момент: один раз — глубокой ночью, потому что приснился страшный, зубастый кошмар, а другой — посреди белого дня, когда они, промерзнув во время катания на санях со снежных гор, решили согреть друг друга под обжигающими струями душа и, как всегда, несколько увлеклись. Явление Аннабель в клубах пара с каким-то невероятно животрепещущим вопросом стало той самой последней каплей, после которой «секс» и «запирающие-двери-намертво-заклятья» стали практически синонимами. Однако на Северуса временами до сих пор накатывала старая добрая паранойя. Вот как сейчас. Получив утвердительный ответ на мучивший его вопрос, Снейп расслабляется, снова возвращаясь от суровых родительских реалий в блаженный жар поттеровских объятий. А Поттеру приходится снова, почти с самого начала, проделывать весь тот таинственный магический ритуал, который глупые люди, совершенно очевидно за полным отсутствием воображения, привыкли именовать коротким и плоским словом «секс». Разумеется, уже после нескольких минут усердного повторения пройденного Северус совершенно бесстыдно извивается в его руках и отчаянно матерится между короткими выдохами (все-таки длительное общение с невоздержанным на язык бывшим аврором не проходит даром). Гарри хочется улыбнуться, но его рот занят серьезным, ответственным делом, и он только позволяет себе вскинуть на Северуса глаза в ответ на очередную, особенно заковыристую тираду – а затем слегка усилить обороты, чтобы увидеть, как тело любовника изгибается дугой и, ощутив на языке знакомый горько-соленый вкус, внезапно подумать, что это и есть тот самый, мифический, потерянный и обретенный, вкус Рая. — Теперь моя очередь, Поттер, — хищно усмехается Северус, едва восстановив утраченную на мгновение способность дышать, и сцеловывает с губ Гарри следы своей спермы. И когда до предела возбужденный Поттер уже почти верит, что сейчас познакомится с Раем не только на вкус… — Гарри! Северус! Не судьба. Остается только радоваться, что на этот раз самые пикантные подробности происходящего оказываются скрыты от детских глаз худой спиной Северуса, а сам Северус как-то почти незаметно исхитряется небрежным жестом набросить на бедра простыню. — Запирающие чары, Поттер? – Кто сказал, что Снейп не владеет парселтангом? Шипит-то он в абсолютно правильной тональности. Гарри морщится: — Грешно издеваться над страданиями ближнего, Северус. Были чары. Зачем мне тебе врать? — Аннабель, как ты вошла? Дверь же закрыта? – Снейп старается говорить мягко, но Гарри почему-то вспоминается недоброй памяти хогвартский профессор зельеварения. Впрочем, их ребенок – не из пугливых. А уж родного отца он совершенно точно не боится, каким бы тоном тот ни говорил. — Просто у меня для вас есть хорошая новость! – счастливо улыбается Аннабель. – А…Тут разве есть какая-то дверь? Гарри становится не по себе. Магия драконов, конечно — сильная штука, но чтобы вот так запросто пройти сквозь закрытую на мощный замок дверь и запирающие чары, наложенные самим Поттером, и вовсе всего этого не заметить? Гарри обреченно натягивает повыше на себя и Северуса спасительную простыню и садится поудобнее. Кажется, разговор не будет простым. Рядом умащивается поджавший губы Снейп. — А можно мне к вам? Ребенок в родительской постели – почти классика. Гарри вздыхает. Сей печальный опыт они с Джинни прошли аж в трех повторах. Мамам в этом плане значительно легче: у них нет никаких ведущих себя совершенно самостоятельно частей тела, которые приходится тщательно маскировать от чересчур любознательных чад. А вот если в постели два папы, причем один из них еще не… Положение, как всегда, спасает невозмутимый Северус, извлекающий откуда-то из-под подушки свою волшебную палочку (собственную Гарри искал бы в раскуроченной за ночь спальне лет сто), трансфигурирует простыню в толстое пуховое одеяло, больше похожее на перину, и приглашающе похлопывает по нему рукой. Обычно после такого заманчивого предложения Аннабель практически рыбкой ныряет между ними и начинает радостно щебетать. Но только не сегодня. Сегодня она почему-то залезает на свое законное место долго и как-то осторожно, явно оберегая правую руку. — Что случилось? – строго спрашивает Северус, но Гарри отчетливо слышит тревогу в его спокойном голосе. — Да урод один, — хмуро бурчит Аннабель, аккуратно укладываясь между ними и тщательно устраивает правое запястье на колено Гарри. – В полете сбил. — Какой такой урод? — В каком таком полете? Гарри переглядывается со Снейпом и уточняет: — Ты же обещала не летать без разрешения! — Ничего я не обещала! – привычно и азартно ввязывается в спор дочь. – Я вообще вчера первый раз… — Какой урод тебя сбил? – решительно перебивает Северус. – Надо его срочно найти! (И закопать, ага! – давит недобрую усмешку Гарри. — Знаем мы, как профессор Снейп обращается с уродами, обидевшими его близких! А мы ему в этом всеми силами поможем!) — Папочка! – почему-то начинает странно лепетать Аннабель. – Но ты ведь его уже… вчера… Судя по тому, как стремительно бледнеет Снейп, догадка обрушивается на него так же внезапно, как и на самого Гарри. Вчера. Дверь. Рука. Урод, сбивший дракона. Двух драконов. И девочка, которая, конечно, не давала никаких обещаний. — Как там Лион? – очень мягко спрашивает Северус. — Поправится, — улыбается ребенок. – Но сейчас ему плохо. Вы зайдете к нему с утра? — Я зайду, — обещает Гарри. – А вот папу Северуса в образе дракона, боюсь, в больницу не пустят. — Ой! Какая же я глупая! – Аннабель мгновенно забывает все несчастья: почти подпрыгивает от восторга на мягком одеяле и радостно хлопает в ладоши. – Я же теперь знаю, как папе Северусу снова стать человеком! — Упс… — почему-то говорит «папа Северус» и нервно дергает торчащим из-под одеяла костлявым плечом. Гарри потрясенно молчит. Новость и сама по себе совершенно убойная, но вот то, что Северус Снейп может взять и просто так, как самый обычный смертный, от растерянности произнести: «Упс!», определенно переворачивает мир Гарри Поттера с ног на голову. Похоже, это говорит о том, что профессор Снейп пребывает в самой настоящей панике. Гарри находит под одеялом руку Северуса и переплетает свои пальцы с его в жесте молчаливой поддержки. Кажется, ждать сейчас от бывшего Хогвартского Кошмара нечто большее, чем «упс», было бы верхом оптимизма. Поэтому приходится взять ведение судьбоносных переговоров на себя. — Ты говорила, что знаешь… — Ах да! – Аннабель сползает с постели, по-прежнему оберегая травмированную руку (три перелома на правой передней драконьей лапе, — вспоминает Гарри), и торжественным шагом направляется на середину спальни. Через несколько мгновений там, где только что стояла маленькая темноглазая девочка с копной непокорных черных кудрей, расправляет крылья изящный золотой дракон и лукаво кривит пасть в драконьей – и одновременно совершенно человеческой – улыбке. А еще через пару ударов сердца на круглом, винного цвета, шерстяном ковре снова от души хохочет и хлопает в ладоши довольный своей очередной проделкой смуглый человеческий детеныш. — Ну как? Оба отца тоже хлопают, изображая бурные овации и прочие положенные в таких случаях восторги, а девочка горделиво раскланивается и едва не падает, пытаясь изобразить грациозный реверанс. — А теперь, пожалуйста, теорию, юная мисс! — решительно требует все-таки немного пришедший в себя Северус. Гарри не уверен, знает ли шести — или сколько там ей сейчас человеческих лет? – летний ребенок про теорию и практику, но, видимо, общаясь с Северусом даже в пространстве сна, можно поднахвататься у него соответствующей терминологии, потому что Аннабель послушно отвечает: — Я долго думала, где живет магия… Здесь? – она показывает на кончики пальцев своей травмированной правой руки. — Или здесь? – прикосновение ко лбу. Гарри улыбается. Он уже знает ответ. В конце концов, он однажды шагнул в пропасть. Правда, там был древний и достаточно страшный ритуал, но основа… Северус хмурится. Он, как ни странно, не слишком силен именно в этих магических категориях. — Здесь! – радостно смеется Аннабель, прижимая ладонь к груди. — И? – Северус напряженно пытается вывести правильную формулу – но, разумеется, терпит поражение. Гарри расслабленно откидывается на подушки. Логика детских вопросов… — Надо просто захотеть, — отвечает ребенок и каким-то совершенно снейповским движением вздергивает подбородок. – Очень захотеть. Всем сердцем. — А заклинание? — Оно у каждого свое. То слово, которое выпустит твою магию на волю. Как… птицу. И она снова превращается в дракона, а потом обратно – в девочку. — Жаль, что пока я не могу сделать этого в том мире. Там я еще маленькая… И — пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — верните мне магию! И Лиону! Без магии нам плохо… — А с Лионом, — даже не пытается сдержать любопытства Гарри, — ты разговариваешь здесь или там? Она смотрит удивленно. — А с ним я разговариваю везде. И, кстати, он просил передать… Но в это время фигура Аннабель начинает дрожать и расплываться, словно окутанная жемчужным туманом. — Меня пришли будить… — выдыхает девочка-дракон и исчезает. — Ну вот… — грустно говорит Северус. – Значит, уже утро. Скоро и нам просыпаться. То, что самый последний сон скоро может подойти к концу, сразу отодвигает на какой-то десятый план и появление волшебного ребенка в их сне-на-двоих, и ее по-детски наивные и столь же мудрые откровения. Остается только одно: невозможность расстаться и желание быть вместе – до последнего, отпущенного им судьбой или магией проклятого мгновения. — Северус, — хрипло шепчет Гарри, притягивая к себе возлюбленного, — по-моему, ты мне должен…