Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

— Дорогая, мы опоздаем! Гермионе хочется убить любимого мужа прямо сейчас, на месте, но она честно сдерживается. Кто бы мог подумать, что из элементарной поездки в отпуск можно сделать такое фееричное шоу в несравненном стиле «Умников Уизли»! Шоу называлось «Сюрприз для Гермионы». Именно в день ее рождения, девятнадцатого сентября, ни раньше ни позже. Именно сюрпризом. (Ей даже вещи не дали сложить.) Без детей. (Дети отправились в гости к Лонгботтомам.) Без указания места назначения. Без сроков обратного возвращения. В последнюю неделю перед отъездом Чарли стал каким-то до ужаса взвинченным, срывался на ровном месте, потом истово, чуть не плача, просил прощения. Занимался любовью, как последний раз в жизни. Часто замирал посреди фразы, глядя на Гермиону с почти осязаемым отчаяньем. При любой возможности норовил прикоснуться, прижаться губами к виску, сказать что-нибудь нежное. Почти не ходил на работу, перепоручив все дела своим заместителям. В ночь накануне отъезда не сомкнул глаз: даже сквозь сон Гермиона чувствовала на себе его пристальный взгляд. А еще… Чарли совсем перестал петь песни. На прощальном ужине (все свои: Гарри, Снейп, Луна, Невилл, Джордж) на просьбу исполнить «Птенцов» только улыбнулся и сказал: «Как-нибудь потом». Потом так потом. Только бы пережить этот день! Чарли горит, будто в лихорадке: странный блеск глаз, темные веснушки на побледневшем лице, совершенно болезненная боязнь не успеть к срабатыванию порт-ключа и желание контролировать каждый ее шаг. Вот и теперь: — Ты готова? Гермиона стискивает зубы. Она не сорвется! Чарли хочет, как лучше. Сегодня – день ее рождения, и ее ожидает фантастический подарок. Тогда почему так отчетливо хочется послать к растакой-то матушке и Чарли, и его сюрпризы? Посидели бы дома, пожарили мяса, Чарли бы взял в руки гитару… Мечтать, быть может, и не вредно, но, похоже, даже на мечты времени уже не осталось. Гермиона в последний раз проводит щеткой по волосам, печально констатирует, что ничего более серьезного сделать со своей непокорной шевелюрой просто не успеет, накидывает на плечи розовую вязаную кофточку (все-таки в сентябре на улице уже прохладно) и выходит из дома. У крыльца ждет сосредоточенный Чарли и то и дело посматривает на маггловские часы на запястье. Гермиона подходит к нему, обнимает напряженные плечи, касается губами щеки, шепчет: — Все будет хорошо! — Все будет хорошо, — соглашается Чарли. – А как же иначе! Почему-то Гермионе отчаянно хочется плакать. Чтобы не дать слезам пролиться, она запрокидывает голову вверх и смотрит в сияющее утреннее голубое небо. Там, в пронзительной вышине, парят драконы – и Гермиона не может не улыбнуться. Четыре дракона: гебридский черный, два золотых и китайский огненный шар. Отрадно думать, что хоть у кого-то в этой жизни может быть все хорошо. С того момента, когда профессор Снейп буквально чудом вернул себе человеческий облик, Поттер словно окончательно утратил связь с реальностью и перестал замечать любые магические границы: сначала исхитрился превратиться обратно в золотого дракона и покатать своего партнера на могучей драконьей спине. Затем, будто это было самым обычным делом, вернулся обратно в тело Гарри Поттера. Потом убедил Снейпа последовать своему примеру, и в небо — крыло к крылу – взвились уже два дракона, чтобы потом снова стать людьми. Затем была сварена очередная порция радужного зелья, и к поттеровским детям вернулась магия. (Вследствие чего Лион на радостях едва не уничтожил своим огненным дыханием все содержимое пещеры, и только своевременное совместное вмешательство Поттера и Снейпа остановило это безобразие.) Гарри уверяет, что скоро и Аннабель сможет превращаться в человека: просто ей надо еще чуточку подрасти. Почему-то Гермиона не сомневается, что у этих все получится. И она рада за них. Правда. Мысль о том, что хоть у кого-то все складывается хорошо, невероятно греет душу. Жаль только, Чарли никогда не удастся стать драконом. Она видит, с какой тоской муж смотрит в небо. Однако при всей его любви к драконам у Чарли напрочь отсутствует предрасположенность к любой из форм анимагии: ни драконом, никем другим ему никогда не стать, проведи он хоть тысячу темномагических или иных ритуалов. И это ужасно несправедливо! Гермиона хотела бы подарить ему небо, если уж не получилось подарить счастья. Но и здесь у нее ничего не вышло. Пустота. Пшик. Они ни разу не говорили о той ночи, когда она осталась ночевать в своем прежнем домике. Не говорили о Драко. Но даже непроизнесенное имя Малфоя легло между ними, точно каменная стена. Стена, которую Чарли так отчаянно пытается разрушить своим идиотским сюрпризом. Гермиона терпеть не может сюрпризов. Она терпеть не может уступать кому-то контроль над своей жизнью. Она терпеть не может, когда с ней обращаются, точно с хрупким оранжерейным цветком. Но она готова быть даже проклятым цветком, лишь бы из глаз Чарли ушла тоска. Она готова на многое. Почти на все. — Гермиона, ты готова? — Да. На самом деле: да. Чего еще ждать? Драконы давно скрылись из виду, вещи отлевитированны к границе аппарации. Перед смертью не надышишься, как говорят магглы. Она обнимает мужа за широкие надежные плечи, прижимается щекой к его груди, и привычный рывок мгновенного перемещения уносит их куда-то в новую и, надо думать, счастливую жизнь. С днем рождения, Гермиона! …Первое, что сразу ударяет по ушам – шум. Словно сотни тысяч людей разом разговаривают плачут, смеются, окликают друг друга. Шум шагов и маггловских передвижных сумок на колесиках. И надо всем этим странный, какой-то неправильный, будто усиленный «Сонорусом» голос вещает на трех языках: «Внимание! Внимание! Рейс номер… произвел посадку…» Мерлин! Да это же аэропорт! Гермиона смотрит на Чарли. Чарли смотрит на Гермиону. И она впервые не в состоянии прочесть, что же написано у него на лице. — Мы… полетим? Они стоят в каком-то полутемном закутке под эскалатором, и спешащие мимо пассажиры совершенно не обращают внимания на появившуюся ниоткуда пару. Чарли сглатывает слюну, точно у него внезапно пересохло в горле, и кадык на сильной шее странно дергается: вверх-вниз. — Ты полетишь. Гермиона не понимает ничего. Совершенно ничего. — А… ты? — А я останусь. Он пододвигает к ней небольшой маггловский чемодан на колесиках и довольно объемную дорожную сумку, которую можно взять с собой в самолет. — Здесь твои маггловские документы на имя Гермионы Грейнджер, билет, деньги. — И куда я лечу? Привычное спокойствие дается ей нелегко. — Ты летишь в Филадельфию. Гермиона вздрагивает. Если это шутка, то она не кажется смешной. — Зачем мне в Филадельфию, да еще и без тебя? Чарли берет ее лицо своими большими руками, нежно поглаживает виски кончиками пальцев, сдувает со лба непокорную прядь. — Я тебя отпускаю, моя Миа! Все это не просто странно, а почти безумно. — Куда и зачем ты меня отпускаешь? — Миа! Надо хоть иногда читать газеты… — При чем здесь газеты?! Она уже почти кричит, хотя в общем шуме даже этого крика никто не слышит. — Тс-с-с… — укоризненно говорит Чарли, прижимая указательный палец к ее губам. – Тише, родная. Потом достает из нагрудного кармана ветровки потертый на сгибах номер «Ежедневного пророка», разворачивает и протягивает ей. «Мистер и миссис Огюстен Белл сообщают о помолвке своей дочери…» — Выше, — говорит Чарли. «Редакция газеты «Ежедневный пророк» с глубоким прискорбием сообщает о смерти Астории Малфой, обожаемой супруги известного бизнесмена и мецената мистера Драко Малфоя и нежной матери Скорпиуса Малфоя. Смерть миссис Малфой наступила 7 сентября сего года в Филадельфии после тяжелой и продолжительной болезни. Лучшие колдомедики мира боролись за ее жизнь, но, к несчастью, все усилия оказались напрасны. По ее собственной предсмертной просьбе, прах миссис Астории Малфой будет похоронен в поместьи Малфоев в Филадельфии, Соединенные Штаты Америки. Выражаем глубокие соболезнования родным и близким покойной». С фотографии в черной траурной рамке солнечно улыбается Астория Малфой в белом, переливающемся разноцветными огнями платье. С тихим шелестом газета падает из рук. Драко! Теперь все становится, наконец, на свои места: и поспешный, так похожий на бегство отъезд Малфоя тогда, больше года назад, и его упорное молчание, и странное поведение в их последнюю встречу… Только вот причем здесь ее поездка в Филадельфию? Наверное, слухи об ее уме всю жизнь были сильно преувеличены. Не может ведь быть, чтобы Чарли… Или… может? — Ты хочешь, чтобы я полетела… к нему? Чарли улыбается. Почему-то Гермионе кажется, что именно так улыбаются, идя на верную смерть. — Я очень виноват перед тобой, моя Миа. Она едва шевелит губами, настолько сильно холодное отчаяние сдавливает грудь: — Мерлин мой! В чем? Он обнимает ее, притягивает к себе, очень нежно целует в макушку. — Я не должен был жениться на тебе. — Почему? – Какой глупый вопрос, Гермиона Грейнджер! — Ты всегда любила только Малфоя. И я об этом знал. — Знал? – Вот теперь она точно лепечет, словно маленький ребенок, остается только ресницами похлопать для полного попадания в образ. — Миа, я не слепой, не глухой и не идиот. И я знаю, что если моя женщина рыдает по ночам в ванной, то это не есть признак ее абсолютного счастья. Так что… Не плачь, родная. Разве она плачет? Сердце Гермионы Грейнджер давным-давно покрыла броня вечного льда. Она не умеет плакать. Что за чушь! Теплые губы Чарли прижимаются к влажным векам, сцеловывают дурацкие слезинки, скользят по мокрым щекам, легко касаются некрасивых дрожащих губ. — Все хорошо, моя любимая. Все хорошо. У тебя будет время переварить эти новости. Самолет летит долго. Ты ведь любишь летать? — Чарли! – она, точно щенок, тычется мокрым носом в его плечо и старается не всхлипывать слишком громко. – Он… он… Он не захочет меня видеть! — Захочет, — вздыхает Чарли. – Еще как захочет! — Откуда ты знаешь? — От неожиданной мысли она даже перестает плакать. – Ты что… написал ему? Представить Чарли, который пишет письмо Драко Малфою, чтобы спросить того, любит ли он все еще некую Гермиону Уизли, не получается при всем богатстве воображения. — Конечно. Неужели ты думаешь, что я отправил бы тебя вот так… в никуда? — И он?.. — Ждет. Он ждет. — Чарли! – Гермиона отстраняется и пристально смотрит на человека, которого, оказывается, совсем не знала. – И ты ему веришь? — Верю, — кивает Чарли. – Может быть, Малфой и хорек, как говорит мой братец, но это влюбленный в тебя хорек. И он ждет. Лети! — Я… Это ужасно неправильно. — Ну… — Чарли пожимает плечами. – Наверное, неправильно. Но… Спроси свое сердце, Миа. Просто спроси свое сердце. — Я… — Гермиона вскидывает на него отчаянно блестящие глаза. – Я… полечу. Спасибо. И в последний раз целует того, кто был ее мужем. В этом поцелуе – ни капли страсти, одна сплошная ошеломляющая своей силой нежность – и та самая магия, которой почему-то никогда не хватало их отношениям. Столько магии, что маггловские лампочки вокруг начинают нервно мигать. А лента эскалатора несколько раз дергается, прежде чем снова поползти вверх. Первым отстраняется Чарли. — Хватит, родная. А то оставим Хитроу без света – и никто никуда не полетит. — Мы еще увидимся с тобой? Это прощание, и оно похоже на все прощания мира. — Конечно, увидимся. И очень скоро. Ты ведь приедешь забрать детей, правда? — Приеду. Передашь от меня привет Поттерам-Снейпам? — Непременно. – Чарли протягивает ей носовой платок и подхватывает чемодан за выдвижную ручку. – Пойдем, провожу тебя до стойки регистрации. А то как бы тебе не опоздать на самолет. В это время, словно в подтверждение его слов, странный женский голос произносит: «Внимание! Внимание! Заканчивается регистрация на рейс номер… Лондон – Филадельфия…» — Ну вот. Едва не опоздали. Он в последний раз касается своими горячими губами губ Гермионы и легко закидывает ее чемодан на весы регистрационной стойки. Гермиона почти не слышит дежурных фраз, которые произносит девушка за стойкой, и только послушно кивает, надеясь, что делает это в нужных местах. Потом Чарли провожает ее до того самого эскалатора. — Счастливого пути, родная. Напиши как-нибудь. Она опять кивает. Почему-то, когда до боли нужны слова, их нет. Эскалатор возносит ее вверх, оставляя далеко внизу высокого широкоплечего мужчину с забранными в низкий хвост рыжими волосами, которого она почти любила. Когда самолет, утробно рыча, отрывается от земли, Гермиона не смотрит в иллюминатор. Она просто сидит, закрыв глаза, и старается ни о чем не думать. Ни о том, что оставила позади, ни о том, что ждет ее дальше. Наверное, много легче было бы заснуть, но, как назло, сон не идет, и вот она начинает, по примеру Гарри, который как-то раз и поведал ей о своем безотказном средстве борьбы с бессонницей, считать драконов: раз – дракон, два – дракон, три – дракон… Наверное, в какой-то момент сон все-таки милосердно укутывает ее своим пуховым одеялом, потому что под сомкнутыми веками проходит вереница самых разнообразных драконов: гебридский черный, похожий на сурового профессора Снейпа, золотой волшебный дракон по имени Гарри Поттер, маленькая драконица Аннабель, весело машущая ей передней лапой, китайский огненный шар, выдыхающий клубы пламени, рассыпающиеся волшебными фейерверками, мощный рыжий дракон с зелеными глазами, в которого наконец-то сумел превратиться Чарли Уизли и платиново-белый дракон с гибким змеиным телом и переливающейся перламутровой чешуей, которого она зовет просто «Драко»… Самолет заходит на посадку. Бодрый голос стюардессы просит пристегнуть ремни и привести спинки кресел в вертикальное положение. — Драко… — шепчет Гермиона и просыпается. Кажется, она успевает расчесать волосы и протереть лицо влажной салфеткой, упаковка которых вложена заботливым Чарли во внутренний кармашек безразмерной дорожной сумки. Из зеркальца на нее смотрит не слишком юная женщина с довольно помятым лицом и отчего-то испуганными глазами. Гермиона хочет воспользоваться помадой (интересно, найдется ли в сумке что-то вроде маггловской косметички?), но уже не успевает: шасси самолета касаются посадочной полосы, и сила торможения бросает ее вперед. А потом она, как ловец жемчуга в зарослях упрямых водорослей, плывет сквозь людской поток к выходу из самолета и не думает ни о чем, сосредоточившись на том, чтобы просто снова научиться дышать. И понимает, что совершенно напрасно старалась, потому что дыхание сбивается напрочь, едва она ступает на трап. Там, внизу, у нижней ступеньки, такая до боли знакомая высокая и тонкая, чуть сутуловатая фигура с огромным букетом белых роз в руках. Платина волос, белизна рубашки и совершенно отчаянные глаза, вскинутые ей навстречу. — Драко… Драко! Гермиона стремительно несется вниз, мысленно благословляя джинсы, в которых можно быстро перебирать ногами, удобные кроссовки и понятливых пассажиров, торопливо шарахающихся с ее пути. — Драко! Даже не хочется думать, какую магию пришлось пустить в ход Малфою, чтобы встретить ее вот так, у самого трапа, но это не имеет ровным счетом никакого значения, потому что он беззвучно раскрывает рот, не в силах произнести ни слова, роняет на землю розы и ловит ее в свои объятия. — Это ты… — А это ты… Вот и все. В небе над ними взлетают и садятся самолеты, точно большие серебристые драконы.