Очки и зонтик

       Эд знает каждую родинку на теле Освальда. Может карту составить из его родинок — крошечных, едва заметных, и больших, тех, что сразу выделяются на теле, бросаются в глаза.        У Освальда тридцать две родинки в целом. На мизинце правой ноги даже две, крошечные, почти незаметные, почти точки, сливающиеся в одну. Но Эд точно знает, что их две.        Он знает родинки Освальда и каждое родимое пятно на теле, как влюбленный в дорогу, отличает марку авто по звуку, как моряк может различить силу шторма по звуку. Он сумел бы составить маршрут, ориентируясь лишь на те скромные, но огромные познания, что дает ему тело Освальда — запах, вкус, привкус пота, интенсивность пота после каждого оргазма, частота сокращений сердечной мышцы. Из всего этого состоит человек. Его человек. Его мужчина.        По утрам Освальд пахнет душистым кофе и свежим хлебом. Вдыхать его запах, украдкой, чтобы никогда в этом не признаться — счастье для Эдварда. Пока спит, свернувшись клубком на краю постели, запах больше похож на молоко — горячее молоко, из тех, что добавляют в кофе или готовят на нем каши, жадно снимая пену. Освальд просыпается, с трудом открывает глаза и неохотно топает в душ — и тело его пахнет весенним лесом и душистыми яблоками.        Он идет завтракать (всегда ровно в тридцать пять минут восьмого, ни минутой позже или раньше), варит крепкий кофе, иногда добавляя каплю коньяка — и впитывает в себя этот дурманящий запах, как губка. Эд старается в такие минуты к Освальду не приближаться — и без того возбужденный мозг, кажется, сойдет с ума.        Освальд целый день проводит на работе и по возвращении пахнет бумагой и старыми книгами — самый любимый запах для Эда, круче любого наркотика, лучше любой сладости. Когда Освальд целует, в нос ударяет запах мятной жвачки и — совсем немного — коньяка.        Если удается вытащить его на прогулку, бегать на отшибе города, подальше от чужих глаз, Эд слышит запах пота — сладкий, приторный, но не раздражающий. Заползающий в ноздри, как паук. Освальд морщится, сжимается в болезненный комок, спешит домой — мыться. Эдвард наслаждается и этим — это тоже запах любимого. А значит — любимый запах.        Когда есть время для любви, Эдварду Нигме открывается совсем другой Освальд и новая, чувственная до предела картина — волосы в паху, смешно щекочущие ноздри, бархат гладкой кожи, что сонмом вобрала в себя все запахи дня, капли спермы, чаще всего попадающие на простынь, но иногда оставляющие у Эда во рту странный привкус вина, сигарет и дыма прокуренного города. Ни с чем не сравнимый запах, как и ни с чем не сравнимый Освальд.        Приблизительно за час до сна Освальд снова идет в душ, но возвращается уже с новым запахом — терпкого тмина и гвоздики, самое причудливое сочетание, что когда-либо слышал Эд. Он ложится рядом, на свою половину кровати, обнимает, либо позволяет себя обнимать, закрывает глаза и почти сразу же засыпает, сбитый с толком пережитыми горестями дня (иначе в Готэме не бывает) и сладостью вечера. Сопит шумно, иногда (если очень устал) тихо похрапывает, часто по-хозяйски закидывает на Эда ногу крепко обнимает рукою за шею или поперек талии. Спит тихо, практически не крутится, тихо мурлычет, если, снедаемый бессонницей или очередной загадкой, Эдвард не спит и гладит его по голове, точно ребенка.        Простынь утром пахнет молоком и тмином, запах тела всегда перебивает запах геля для душа. Эдвард часто тайком, украдкой, пока возлюбленный топает по кухне, сонный, похожий на неуклюжего медведя, глубоко вдыхает этот запах, позволяет проникнуть в легкие, дышит полной грудью. Ему кажется, что, если не будет слышать этот аромат, самый естественный, самый честный в мире, хотя бы пару дней, непременно умрет. Выключится из жизни, как сгоревшая лампочка.        Освальд всегда приходит в спальню, чтобы позвать к завтраку. Тогда он пахнет им — чаще всего яичницей и кофе, иногда жареным картофелем, зеленью, бутербродами с ветчиной, человек-еда. Эдвард, ворча, что завтракать не желает (официально — потому что не привык, в действительности — потому что сыт запахом Освальда), таки топает на кухню, чтобы съесть максимум четверть завтрака, красиво, будто за праздничным столом, разложенного в тарелке и выпить мятного чаю, оставив на донышке. Освальд не уходит, сидит рядом, задумчиво пьет кофе или просто смотрит в окно, иногда глядит на Эда и улыбается — теплой, почти что детской улыбкой.        Потом, перед тем, как каждый из них уйдет на работу, нырнет в лапы жестокого мрачного города, они начинают игру, которая приятнее, чем секс (кстати, мистер Кобблпот секс по утрам не жалует) — Эдвард развязывает полы его халата, снимает его, плавной змеей отпуская на пол, в свободное плаванье, и начинает исследования — гладит подушечками пальцев каждую найденную родинку.        Эдвард знает все родинки Освальда наперечет. Их по всему телу тридцать два — и две крошечных на мизинце правой ноги, едва заметных, почти сливающихся в одну.