Очки и зонтик

       — Ос-с-с-вааа-льд-т! — гулким эхом разносится по мрачным кварталам Готэма. — Ос-с-с-вааа-льд-т!        Кобблпот нехотя отрывается от бумаг, видимо, сегодня не судьба посчитать бюджет, потраченный за последние две недели. Подходит к окну, впрочем, ему не нужно было делать этого. Только услышав призывный клич, он уже понимал, что на дворе мартовским котом вопит Эдвард. Несмотря на конец января и два дня не смолкающую метель.        Впрочем, он таки к окну подходит и устало выглядывает. Эдвард едва стоит, шатается на нетвердых ногах. И всё вопит своё: «Ос-с-с-вааа-льд-т!». Бух — и падает, кряхтит, пытается стать враскорячку.        Позор. Глава города закрывает глаза, нервно облизывает губы. Спешно надевает пальто и бежит спасать несчастного гениального проходимца. Тот вопит возмущенным котом, выйди Освальд на миг позже, наверняка бы стал оперные арии петь.        — Сколько ты вылакал? — жестко цедит сквозь зубы Освальд, подхватывая готового упасть Эда под руку и морщась, когда когтистые цепкие пальцы вонзаются в кожу ладони. — Все винные подвалы Готэма опустошил, что ли?        — Три бутылки порт-ик-вейна, — хлопает длинными ресницами Эдвард, — честное с-с-л-ик-ово.        — Дважды по три, — мрачно резюмирует Освальд, — всё ясно. Пойдём.        Кряхтя, он взваливает Эда, похожего теперь на мешок с камнями, себе на плечи и, сутулясь, сунет вперед.        Секретарь, Мэгги, новенькая, только что работать пришедшая, поднимает голову от компьютера, огорошено смотрит на начальника и гостя-самозванца. Еще неделю назад, в свой первый рабочий день, она видела мистера Нигму трезвого, элегантного, при параде, беспардонно ввалившегося в кабинет без приглашения и кричащего на душку мистера Кобблпота. И вот он же, элегантный мистер Нигма, едет верхом на спине господина мэра, пьяный до ручки, джазовую песню громко поёт.        — Не беспокоить, — бросает Освальд, прежде чем громко хлопнуть дверью кабинета, а потом дважды повернуть в замке ключ.        Ухнув филином, он сбрасывает полуживого Эда с плеч, пригвоздив к стулу. Тянет галстук, нервно его расстегивает и, пока Нигма не опомнился, пытается его руки к подлокотникам стула привязать. Эдвард особо не противится, то ли потому, что не хочет, то ли от того, что сил нет, хлопает ресницами (Освальд раньше и подумать не мог, что они такие длиннющие).        — По какому поводу праздник? — небрежно бросает Кобблпот и едва успевает увернуться от шершавого длинного языка, таранящего его шею. — Ну что такое?        У Эда слёзы на ресницах выступают, ещё немного и градом польются. Тяжело вздохнув, он прижимается пылающим лицом к гладковыбритой Освальдовой щеке, дрожащими руками, которые Освальд так и не завязал, его за шею обнимает. Ни дать, ни взять, ребёнок.        — Ос-свальд, я, — подавлено мямлит он, шмыгая носом, -я…        Кобблпот вздыхает. Аккуратно отстраняет пьяное тело от себя, но лишь для того, чтобы подойти к шкафу, где графин стоит из хрусталя, и налить воды. Просить, чтобы Загадочник стакан сам держал не стоит, в данном его состоянии это невозможно. Освальд придвигает свой стул к столу, где развалился Нигма, аккуратно подносит стакан к перекошенному его рту.        — Пей. Медленно и аккуратно. А то подавишься.        Нигма обреченно вздыхает, но, покорившись, кивает, и присасывается губами к стакану. Пьет жадно, с таким пылом, будто ему за каждую секунду этого увлекательного процесса деньги капают, глотает, как утка. Правда, конечно, остатки в глотку не лезут, разливаются по белоснежной, но уже примятой изрядно рубахе.        — Ой… — шепчет он, и, видно, ни на что больше попросту не способен уже, — изви-ик-ни, я не х-хотел.        Освальд примирительно вздыхает. Достает платок из кармана сюртука, вытирает осторожно перекошенный от боли рот друга. А потом, сосредоточено сопя, усиленно трет мокрые следы на рубахе, оставляя разводы. Эдварду, когда протрезвеет, пятна очень не понравятся, он ведь чистоплюй, которых попробуй найди. Ну да ладно.        Освальд хочет отстраниться, возможно дать подушку страдающему, вернуться к работе, которая не ждет и которую и так долго откладывал, вот только не получается. Эд редко позволяет быть и видеть себя в таком состоянии. Обычно это он, Освальд Кобблпот, ранимым медведем рушится на плечи друга, с которым у них с самого начала особые отношения. Мгновения слабости великого и ужасного Эдварда очень редки, а потому — почти драгоценны. Руки его дрожат, но явно жаждут найти шею для объятий. Освальд вздыхает, садится в кресло рядом, подаётся всем телом вперед и, закрыв глаза, позволяет себя обнять и прижаться к себе. Другой рукой неугомонный Эд тянется к ширинке, икает, пыхтит, но таки расстегивает её, тянет молнию вниз.        — Ты что делаешь? Тебе нужно в туалет?        — М-н-н-, — мычит Нигма, качая головой из стороны в сторону, — просто тесно.        — Ты бы еще больше портвейна в себя влил, — не в силах скрыть язвительность в голосе, заключает Освальд, но кожаный ремень пьяному гению мысли снять всё-таки помогает. Вздыхает, как родитель, что собирался дать вредному ребенку по заднице, да из любви не смог, передумал. Опять наливает воды, держит стакан, из которого Эдвард пьет, глотая, словно утка, снова вытирает мокрую рубашку. Не отрывается от своего гостя ни на миг, слушает бессвязное лепетание и откровенный бред, что тот несёт (что-то про лютики, вино и ромашки, а ещё — загадки на уровня первого класса, например, «Печёт, но не огонь» смиренно отгадывает.        Всё, что Нигма пожелает делает, пока тот не уснул. Не выключился, как вскипевший чайник, бухнувшись головою на стол, соловьиные трели выдавая.        Только потом, изрядно сам уставший, Освальд Кобблпот возвращается к работе. Опять открывает нужные окна на рабочем столе компьютера, опять в экран сосредоточено пялится и усердно при этом сопит. И старается себя убедить, что вовсе не сердится на Эдварда, совсем нет, хотя, в итоге, получается очень плохо.        А потом слышит тихое, едва различимое, похожее на нежный всхлип:        — Освальд, я люблю тебя…        И весь мир перестаёт существовать.