Очки и зонтик

       — А-апчхи! — донеслось из спальни, и Эд вздохнул. Двадцать третий раз за день, он считал. И этот вредный отвратительный плохой парень всё ещё пытается кого-то обмануть, что, мол, завтра пройдёт, отказывается пить лекарства. Глупый, убеждает себя, будто чаем всё можно вылечить.        Эдвард помотал головой. Он бы бросил работу сейчас же, немедленно, да пошёл бы приглядывать за Освальдом, который теперь и по беспомощности, и по поведению, и по уму, и по вредности более всего напоминал маленького ребёнка, да только бухгалтерию нужно было подбить. Отрываться от этого кропотливого занятия Эдвард очень не любил. Стоило лишь один раз отвлечься, всё приходилось пересчитывать заново. Лишняя трата сил и времени, которого в Готэме никогда не было в достатке.        Потому, снова мысленно поругав Освальда, Эдвард склонился к бумагам. Цифры стройными рядами выстроились у него в голове. Так-так, а ведь они в прошлом месяце здорово потратились с Освальдом. Кто ж знал, что воспитание мальчика такое хлопотное? Денег на запланированную покупку нового книжного шкафа в ближайшие недели явно не хватало. Что же, придётся повременить, отложить обновку.        Эдвард с сожалением посмотрел в угол комнаты, где, весь исцарапанный, с едва держащейся дверью, стоял старый шкаф. Этому шкафу, иногда кажется, лет было больше, чем Готэму. Как бедолага ещё не завалился, держался на своих ножках, Нигме было неведомо. Он вздохнул.        — Извини, дорогой, — с сочувствием в голосе сказал он, — придется тебе ещё немного послужить нам. Нет денег тебе замену подыскать.        Иногда Эдвард жалел, что неодушевлённые предметы не умеют разговаривать. Не то бы шкаф его к чёрту послал, а то бы, может, ещё куда подальше.        Он снова погрузился в сладостный мир цифр и чисел, сосредоточенно всматривался в столбики да графы, глубоко дышал. Слушал тишину и думал, какое, мол, благословение, что хоть сегодня выдался день, когда ему ничто и никто не мешает.        — А-а-пп-ч-ххх-и-и! — раздался громкий долгий протяжный вой из спальни, а потом — звук вылетающих из носа соплей.        Эдвард тяжело вздохнул. Прислушавшись, он понял, что Освальд снова тянет чай из кружки, точно чай был великим и универсальным лекарством, а не антибиотик. Терпение заканчивалось. Ручка, которую он сильно сжал в пальцах, ходуном в дрожащих от злости руках бродила. Ну зачем, вот зачем быть таким упрямым, доводить себя чёрт знает до какого состояния, интересно знать? Выпей ты лекарство и успокойся. Нет, из-за боязни таблеток предпочитает страдать, мучиться и своими стонами терпение других испытывать.        Встревоженный Мартин заглянул в комнату.        — Привет, — сняв очки, чтобы протереть их, поздоровался Эдвард, — дорогой. Как твои дела? Как настроение? Всё в порядке?        По встревоженному, взволнованному взгляду он понял — не всё. Мартин снял свою дощечку с шеи и стал быстро-быстро что-то писать на ней. Повернул дощечку к Эду и тот, снова оказавшись в очках, прочёл:        «Папе очень плохо»?        Эдвард (уже и сам сбился, в который раз за вечер) вздохнул.        — Папа очень упрямый, милый. Не хочет пить лекарства, потому и разболелся. Может, скажешь ему, что так нельзя? Хотя нет, — Нигма спохватился, — лучше не ходи сейчас к нему, не то сам заболеешь ещё чего доброго.        Мартин кивнул, неспешно подошёл к столу, обвил руками шею Эдварда и аккуратно влез ему на колени. Поёрзал, устраиваясь поудобнее.        Эдвард улыбнулся, чмокнул сына в макушку и погладил по голове. Волосы были жирными, пора было мыть голову. Ладно, займутся этим завтра. Сегодня — отчёты.        Малыш Мартин сидел на коленях спокойно, почти не двигался, только голову на плечо отца устроил удобнее. Эдвард любил, когда мальчик приходил к нему, пока он был за работой. Мартин был очень внимательным и частенько указывал Эдварду, если случались ошибки. Вот и сейчас, спустя пару минут, как устроился на коленях, ткнул пальчиком в последнюю графу сводной таблицы — там Эдвард забыл написать общее число и пошел считать дальше. Серьезное упущение.        — Спасибо, дорогой мой, — улыбается Эд и снова целует сына в макушку. Тот в ответ награждает отца благодарной улыбкой и кивает. Склонившись над бумагами, Эд выводит ручкой число и принимается за другие подсчёты.        — А- а-ап-чх-х-ии!        Двадцать пятый раз. Нет, никаких сил больше терпеть это безобразие не осталось. Отчёты подождут. Их много, а муж, вот такой вредный-превредный Освальд Кобблпот — один, в конце концов.        Эдвард прячет бумаги в верхний ящик стола, запирает его на ключ (давняя привычка, ещё со времён работы криминалистом) и аккуратно ссаживает притихшего Мартина с колен. Решительно, как если бы сейчас готовился идти штурмовать крепость, встаёт, и, подбоченившись, шумно вздыхает.        — Так, всё. Мартин, беги-ка на кухню, принеси мне лекарства. На верхней полке в шкафу, справа. Небольшая коричневая бутылочка, там увидишь.        Для верности Эд указывает сыну рукой в направлении кухни. Мартин кивает и мигом летит лекарства доставать. А Эдвард ждёт и сердится, пыхтит, точно паровоз, с полуслова завестись готов. Нет, ну надо же быть настолько невыносимым! О, жестокие небеса, почему вы обрекли его, умницу Эдварда, короля секретов, тайн и загадок, любить такое невыносимое, вредное, ужасно капризное существо! Что, с характером получше, чем у Освальда, никого в Готэме нету?        Но, подумав пару минут, Эдвард капитулирует, признавая: нету.        Мартин возвращается с лекарством, торжественно вручает колбу отцу. Улыбка его полна триумфа. Всякий раз, когда папа Освальд вредничает, показывает характер, Мартин очень ждёт, когда папа Эд станет его воспитывать и непременно бурчать при этом.        И Эдвард готов бурчать. С этой готовностью он быстро пересекает комнату, рванув за ручку двери супружеской спальни, открывает её, в несколько шагов оказывается возле Освальда, чей малиновый от насморка нос из-под одеяла едва виднеется и, пыхтя, набирает в лёгкие максимально воздуха, готовясь произнести не ругательства, а самую настоящую тираду.        И тает, как снежный ком на весеннем солнце, когда Освальд выныривает из своего пушистого укрытия, часто мигает, пронзая невинным взглядом, и, шмыгнув носом, протягивает руки навстречу:        — Эди! Дорогой, иди сюда! Согрей меня, а?