Очки и зонтик

       — Бамс!        Новая тарелка из тех, что только на прошлой неделе куплена, с грохотом разбивается, не вынеся страстного поцелуя с полом.        — Ба-бах! — летит следом за нею старая, но любимая чашка с надтреснутым краем.        Эдвард жмурится, закрывает уши, старается хотя бы мысленно поскорее убежать отсюда куда подальше, пока ревнивый любовник не успокоится хоть немного.        Освальд успокаиваться и не собирается. Он топает по комнате, тяжело, грузно ходит, переваливаясь, словно медведь, а никакой не Пингвин (вот где его хромота очень стала полезной), пыхтит, кряхтит и ноздрями такой пар выдувает, что и камина не нужно — в маленькой комнате жарко, будто в печке, ещё немного и, кажись, что-то вспыхнет, всё загорится.        Освальд рвётся навстречу, глазами вращает точно сломавшаяся кукла, без остановки. Страшно, как никогда ещё в жизни не было, даже когда жизнь эта самая на волоске висела. Затаив дыхание, Эдвард подается назад, пялится, точно рак, к занавеске и неумело прячется за нею. Наивный. Будто это спасёт его от праведного гнева осатаневшего возлюбленного.        Оказывается, Освальд, ко всем своим недостаткам, ещё и жуть какой ревнивый.        Занавеска скрипит под напором, а потом падает на пол. Гардина, перекошенная, содранная с места, хрипит, как живой простуженный организм, нагоняя на и без того перепуганного Эдварда ещё больше страха. Он успевает только отскочить в сторону, когда гардина приказывает долго жить, разлегшись на полу у батареи.        — Ты, — взвывает Освальд, схватив любовника за лацкан пиджака, — зачем флиртовал с Ли? Опять налево смотришь, да? На женские титьки потянуло, прохвост?        О, небеса, да за что же ему всё это! Эдвард устал глаза закатывать, а объяснять по кругу одно и то же устал ещё сильнее. Но только обречённо вздыхает — ничего не поделаешь. Видно, придётся и сто первый раз взбешённому Освальду мантру-заклинание повторить. Говорят, сто и один — число магическое, глядишь, и успокоится.        — Да не флиртовал я! Ни с Ли, ни с Барбарой, ни с королевой Елизаветой, ни с лягушкой болотной! Знаешь, очки ношу только я, но, похоже, и тебе пора уже, зрение у тебя сильно испортилось. Пора спасать.        Последние слова, как Эдвард не старался, всё равно получились с язвинкой.        — А у тебя сейчас, — Освальд щурится, лицо к лицу Эдварда подносит так, что они почти целуются дыханием, — задница испортится, сидеть больно будет. Ну-ка, снимай штаны, наказывать буду!        — Да ты с ума сошёл! — возмущенно выдыхает Эдвард, ноздри сердито раздуваются, — совсем уже, смотрю, из ума выжил, окончательно рехнулся!        — Хорошо, — кивает Освальд, тон его всё так же ядовит, а язык, облизнувший только что верхнюю губу, ужас до чего на змею поганую похож, — значит, я с тобой месяц не разговариваю. Есть давать не буду, и к стулу наручниками привяжу, чтобы не повадно было по всяким там Ли-Шмли шляться.        Глаза его при этом угрожающе сверкают.        — Ты меня знаешь, Эдвард, я не шучу сейчас!        Нигма судорожно вздыхает, повесив голову, точно грустный ослик, не нашедший озера для водопоя. Кусает пересохшие от сильного стресса губы, пытается заглушить писк в ушах, что сейчас, что бы он не решил, его ждёт еще более сильный стресс, трагически закатывает мысленно глаза (реально закатить нельзя, Освальд выпорет так, что сидеть потом месяц больно будет), с трудом подавляет взволнованный всхлип.        «В конце концов, не так уж и страшно, — несутся по голове мысли обреченного на казнь, — а, если немного расслабиться, даже приятно».        Он специально набирает в лёгкие побольше воздуха, одним вздохом выдыхает его весь и, чувствуя, как всё тело краской бордовой от стыда заливается, кивает.        И, приплетясь в спальню, снимает штаны вместе с трусами, а потом ложится на постель в ожидающей позе. Пора принимать наказание, а всё потому, что с Ли он, шельмец эдакий, всё-таки флиртовал.        И это при живом Освальде Кобблпоте!