Часть 3. Зеленый свет
1 ноября 2018 г., 12:24
Постепенно Джуну стало комфортно с Минджэ и Донхуном. Особенно с Донхуном.
Джун заметил, что Минджэ был больше занят мыслями о своей карьере, а Донхун, хоть и предпочитал общество Минджэ кому-бы то ни было, оказывался всегда рад компании Пака. Донхун тянулся в ответ, и Джун радовался, понимая, что ему зажгли зеленый свет.
Хуну нравился Джун, пусть он никогда вслух не признавался в этом, но чем больше они проводили время наедине, тем быстрее привыкали друг к другу.
Хун помогал Джуну с вокалом и прогонял с ним танцевальные номера, хотя и мало что понимал в танцах. Здесь от него толку было мало, лучше бы Сэюн помогал или Минджэ, но Джун продолжал настаивать, чтобы «Донхуни-хён» приходил. Ласковое прозвище приклеилось к Донхуну аккурат после их, как подшучивая над Донхуном, говорил Минджэ, "свидания~". Минджэ немного обижался, узнав, что Донхун был в кино наедине с Джуном, ничего ему не сказав, поэтому и шутил так, но, к счастью, он был отходчивый.
Джун тоже был человеком, не таящим обиды. И это качество характера, как оказалось, ему очень пригодилось в отношениях с Донхуном, когда он, наконец, раскрыл его «прелестные недостатки».
Когда Донхун помогал с вокалом, то Джуну хотелось думать, что тому нравилось проводить время с ним вместе, а не только потому, что он мог петь чуть лучше Сэюна. Чуть лучше. Это Донхун так говорил: «Просто ты поешь чуть лучше Сэюна, поэтому я здесь, а мог бы репетировать вокал с ним», — и Джун молча, принимал эти слова, хоть они и расстраивали его. Донхун, конечно же, обманывал, не умея прямо говорить о своих настоящих чувствах, но Джун этого не знал и наивно верил. Чтобы ни сказал ему Донхун, насколько бы даже грубый комментарий вдруг не проскальзывал, Джун, почему-то никогда не находил в себе сил спорить с ним.
Поначалу он обманулся невинным образом Донхуна, посчитав, что тот милый и безобидный хён, сродни добродушному Сэюну. Узнав поближе, он убедился, что Донхун далеко не такой, каким казался на первый взгляд. Он был хорошим, но мог становиться вредным, придирчивым и строгим. Сэюн, хоть и был одногодкой Донхуна, никогда не проявлял таких черт характера. Донхун отличался, но он не был плохим. Донхун не был сильно строг с Джуном, по крайней мере, не строже, чем с другими.
Донхун был требовательным — он мог отчитать прямо на тренировках. Однако, когда уставший Джун без ног засыпал прямо на диване в их тренировочном центре (не успевая к отчетным выступлениям, они так и заночевывали там), Донхун заботливо укрывал его найденным где-то пледом и, стараясь не разбудить, осторожно подкладывал самодельную подушку из своих же вещей, шикая на всех, кто повышал голос, раздраженно шепча: «Джун-и спит. Говори тише».
Джун-и не спал.
Он давил в себе счастливую улыбку, стараясь не выдавать себя, и тихо млел от заботы старшего.
Поутру Донхун ворчал на Джуна. Он причитал что, тот снова уснул где угодно, но только не у себя дома, на своей кровати, и о чем тот только думает, его же просквозит, заболеть, еще не хватало. Джун опускал взгляд и не перечил, послушно отмалчиваясь и соглашаясь со всеми словами старшего. Джун не обижался, когда его отчитывали. Ему, так же как и Донхуну, было заранее известно, что он снова уснет не на своем месте, и Донхун, несмотря на все недовольство, не прогонит. Он снова найдет, чем укрыть, и будет стеречь его сон. Джуну, на удивление, пришлась по душе двойственность характера старшего. Донхун был соткан из противоречий, и Джуну, по секрету, очень нравилось все противоречивое.
Джун знал, что Донхун переживает за него, и это осознание сладкой патокой собиралось в его душе, согревая. Сэюн, несмотря на свой добрый характер, не так сильно переживал за Джуна, а заботу проявлял в меру. Донхун же, напротив, был очень заботлив, по-своему конечно, но заботлив. Не только с Джуном, но и с Минджэ (ну это само собой), и с Сэюном (тому он тоже придумывал одеялко), и Джун просто не мог оставаться равнодушным, все больше симпатизируя Донхуну.
Не удерживая в себе желания как-нибудь ласково прикоснуться к старшему, он начал открыто обнимать его. Обнимать не только в знак благодарности и признательности за доброе отношение, но и просто потому, что хотелось. Даже Сэюна не хотелось так часто обнимать, как Донхуна. Джун обнимал Донхуна за руки, за плечи, по-всякому.
На тренировках ему нравилось обнимать Донхуна со спины. Сидя с Донхуном на полу танцевального зала, пока Минджэ увлеченно искал в телефоне подходящий трек, он обнимал старшего, прижавшись к его спине и сцепив в замок руки у того на животе. Сэюн шутил не смешные шутки, и Джун смеялся, уткнувшись в лохматую, выкрашенную в каштан, макушку Донхуна. Вдыхая запах чужого шампуня для волос и осознавая, что его не отталкивают, он был счастлив. Было во всем этом что-то такое домашнее и теплое, что Джун со страшной силой привязывался к Донхуну, привыкая к нему все сильнее и сильнее.
Когда после тренировки Минджэ с Донхуном снова собирались в кинотеатр, старший, помня о просьбе Джуна, предложил пойти вместе. Минджэ каким-то образом удалось уговорить Сэюна, и все вчетвером они отправились в «Парадиз». Сэюну выпала честь выбирать фильм, но ему было особо все равно, поэтому, когда Джун, к удивлению Донхуна и Минджэ, предложил пойти на черно-белую классику, Сэюн легко согласился.
Минджэ, как и всегда, молча, внимательно смотрел кино. Сэюн, удобно устроившись в кресле, смотрел кино чуть менее внимательно, время от времени отвлекаясь на поедание своего огромного гамбургера. А Джун, усевшись посередине между Сэюном и Донхуном, смотрел кино еле как. Это были не энергичные комедии Чарли Чаплина, это была неторопливая мелодрама Акиры Куросавы «Расёмон», и, по всей видимости, Джун совсем не привык к медленным, поэтическим повествованиям японских кинематографистов. Джун не мог сидеть спокойно и, явно скучая, положив голову Донхуну на плечо, теребил его наручные часы, играясь с застежкой, и трогал кольца на его пальцах, крутя их туда-сюда. Своими действиями он неосознанно привлекал внимание Донхуна, и последний, сосредоточившись на манипуляциях младшего, в итоге тоже совершенно не смотрел картину. Джун успокоился лишь тогда, когда положил свою ладонь поверх ладони Донхуна, и старший сразу же представил, что могли бы подумать другие зрители, увидев этот жест, но как же хорошо, что они сидели на последнем ряду. Правда, один зритель все же нашелся: Сэюн бросил на них короткий взгляд, улыбнулся, но ничего не сказал. Донхун не хотел думать, чего там понял Сэюн.
Но понимать особо ничего и не нужно было. Джун не скрывал своей привязанности.
Джун делал все то, что говорил ему старший. Ему нравилось все то, что нравилось Донхуну. Даже когда Минджэ с Донхуном спорили на какую картину пойти, Джун, преследуемый желанием угодить старшему, выбирал классические картины. Пока Минджэ жаловался на то, что с Джуном под боком, они никогда не попадают на отечественные картины, Донхун только улыбался, довольный тем, что Джун снова встал на его сторону. Но Джун был не самым внимательным зрителем, а черно-белые фильмы, если это был не Чарли Чаплин, ему давались особенно тяжко. Донхун никогда не понимал, почему Джун так упорно выбирал классику. Хун видел, как тому неинтересно, но, старательно не показывая, он отчего-то ходил туда раз за разом, словно силился что-то понять, хотя зачастую почти засыпал, полу-сонно глядя на экран, а то и откровенно засыпал на середине фильма, вымотанный тренировками. Хуну было жалко младшего, и приглашая в очередной раз Джуна в кино, он начал настаивать на современных картинах. Джун отчего-то извинялся, но выглядел благодарным.
Зеленого света взаимности Донхуна становилось все больше, и Джун уже не просил, а напрашивался и даже канючил свое «кино». Когда они созванивались в свободные дни и решали, куда бы пойти гулять, Джун продолжал упорно предлагать кинотеатр.
— Ну, давайте еще куда-нибудь, а то я и сам устал немного только туда ходить, — смеясь, жаловался Минджэ, и Сэюн шутил, что титул «кино-маньяка» перешел к Джуну.
Но Джун не был «кино-маньяком», он был немного «Донхуно-маньяк».
Донхун все чаще стал оказываться на последних киносеансах с Джуном только вдвоём. И он никогда толком не смотрел кино, когда был вместе с ним. Слишком отвлекающим было поведение младшего. Слишком притягательным. Если в тишине кинозала, вместе с Минджэ, Джун вел себя тихо, то наедине, он становился невыносим. Джун постоянно хотел прошелестеть что-то на ухо, прижимался к бедру, устраивал голову на плече и чуть ли не залезал на всего Донхуна. Иногда он даже убирал подлокотники и нагло устраивался на старшем, словно тот — самый удобный диван и непременно брал за руку. Брал совсем не осознанно. Уткнувшись взглядом в экран, он переплетал их ладони, поглаживая внутреннюю часть большим пальцем. Приглушенный свет кинозала настраивал на какое-то интимное настроение, и Донхун под аккомпанемент участившегося биения своего сердца, осторожно стал поддаваться Джуну, поглаживая чужую ладонь в ответ.
Донхун умалчивал Минджэ об участившихся киносвиданиях с Джуном, но тот был слишком занят своими активизировавшимися рабочими делами, чтобы обратить на это внимание. Вот только Сэюн ничем не был занят и все замечал. Сэюн, на первый взгляд тихий и улыбчивый, даже немного отстраненный и заторможенный, редко выражающий свою хёновскую сторону, оттого Джун и относился к нему, как к своему одногодке, на самом деле был достаточно зрелым и думающим человеком. На людях он либо отмалчивался, либо говорил невпопад, ставя всех в неловкое положение, но на бумаге (Джун по секрету читал его дневниковые записи), Сэюн выражал очень глубокие и красивые мысли. Сэюн мог бы писать песни, а то и романы, если бы захотел. Хоть он и казался отстраненным, это было лишь с виду.
— Ты так хорошо подружился с Донхуном, — заметил Сэюн, обращаясь к Джуну, когда они ехали в автобусе, возвращаясь после тренировки домой. Минджэ и Донхун ушли смотреть свои излюбленные последние киносеансы, на этот раз Хичкока, а Джуну, пообещавшему Сэюну помочь дома с генеральной уборкой, пришлось отказаться от предложения пойти вместе.
Джун от одного имени старшего заулыбался, пряча взгляд и пожимая плечами, бормоча в свое оправдание что-то о новых знакомствах, дружелюбии и чего-то еще.
— Ааа, дружелюбие, говоришь. Хм. А Минджэ? — Сэюн сделал хитрое лицо и, поймав удивленное «а что Минджэ?», продолжил. — Он, что тебе не нравится?
Джун затормозил с ответом и после нерешительно протянул:
— Нравится.
— А чего так неуверенно?
Джун вспыхнул и пихнул в плечо излишне умного старшего.
— Я шучу, шучу, — смеясь, протянул Сэюн и по-братски закинул руку на чужое плечо, поглаживая в своей манере. Заметить особенное отношение Джуна было не сложно, и Сэюн знал, что Джун будет смущаться, услышав правду вслух. — Ты молодец Джуни. Донхун — хороший парень. — А еще Сэюн не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на милую реакцию еще раз, поэтому он добавил. — Ты ему тоже нравишься.
Джун затих, переваривая слова Сэюна, пытаясь сдержать счастливую улыбку, и Сэюн мягко засмеялся, более чем довольный произведенным эффектом.
Сэюну, как казалось Джуну, было вообще все равно на новых ребят. Он не высказывал острого желания зависать вместе, но каким-то непонятным образом ему удалось подружиться с ними и понравиться обоим. Джун только диву давался, когда тот только успел. Джун, если и подружился с Донхуном, то Минджэ немного оставил за бортом, в то время как Сэюн, одинаково хорошо общался с обоими. Минджэ постоянно звал Сэюна танцевать дэнс-каверы, а Донхун (Джун был случайным свидетелем), сидя ночью на балконе их тренировочного центра, в полголоса делился с Сэюном какими-то личными переживаниями.
С Джуном Донхун не спешил делиться переживаниями, и тот огорчался, ревниво задаваясь вопросом, почему же хён ему не доверяет свои мысли. И как бы ни было ему завидно или даже, может быть, обидно, Джун ничего не мог с этим поделать. Сэюн был одногодкой Донхуна, к тому же, умел слушать, и это имело свое значение. И пусть не мысли, зато Донхун доверял Джуну свое время, позволяя каждый раз увести себя в кино: «Хён, ты после работы что делаешь? С Минджэ в кино идешь? А можно я с вами? Хён, Минджэ занят на съемках, давай сходим сегодня в кино? Хён, а в кино идёт…». И непременно позволял Джуну устроить с собой фотосессию. Джун запечатлевал на камеру своего телефона каждую вылазку и все равно ему было, что на дворе ночь. Он только и говорил: «Пойдем у фонаря встанем». От переизбытка фотографий, большая часть которых была с Донхуном, телефон Джуна жалобно запиликав, запросил дополнительную память, и тот чуть ли не в тот же день купил новую карту памяти. Он не хотел упустить и дня, когда можно было сделать фото вместе, вдруг именно сегодня должно было случиться что-то особенное.
Когда автобус подъехал к их остановке, Джун, вдруг вспомнив кое-что, спросил:
— Сэюни-хен, а ты знаешь, что такое «Парадиз»?
Джун не знал, что такое «Парадиз», но часто слышал, как Донхун и Минджэ говорили об этом. Стоило спросить у них, о чем идет речь, те переглядывались и отчего-то никогда не объясняли. Джун ревновал к этим тайнам и надеялся, что, может, Сэюн подскажет, ведь в ночных разговорах на балконе с Донхуном должны были проскользнуть какие-то секреты.
— Ты про тот кинотеатр на Каннам 19? — Беззаботно ответил Сэюн.
Сэюн знал. И Джун почувствовал несправедливость к тому, что ему рассказали, а от Джуна таили.
— Ты с Донхуном разве не туда постоянно ходишь? — сам того не зная, Сэюн умудрился дважды задеть Джуна.
Тот отрицательно покачал головой, расстроившись от понимания, почему Донхун никогда не брал его в тот кинотеатр — то был особенный кинотеатр для него и Минджэ, и, видимо, Донхун не спешил делиться своими «особенными» местами. Наверное, были какие-то причины, но, как бы Джун не оправдывал в своей голове Донхуна, он все равно не мог сдержать чувство разлившейся обиды.
Они выходят с автобуса, и всю дорогу до дома Джун молчит.
— Джун-и? — Сэюн настораживается, видя, как погрустнел Джун, но тот натянуто улыбнувшись, говорит:
— Все нормально, просто задумался.
Джун не строил иллюзий, но позволял себе помечтать иногда, что и для Донхуна его общество было чем-то особенным, чем-то, в чем он мог бы нуждаться. Хотя шанс того, что Донхун будет нуждаться в нем, в скучном, неуверенном и совершенно не знаменитом донсэне, пока у него есть крутой, веселый и милый Минджэ, был ничтожно мал, если не сказать, лежал за пределами вселенной. Но Джун слишком долго прожил с Сэюном и научился у того умению не унывать. В конце концов, пусть и не «Парадиз», но Донхун все еще был рядом, и если верить Сэюну, а тот никогда не обманывал, «он тоже нравится Донхуну».
***
Минджэ всегда смотрит кино сосредоточившись, стараясь не упустить важных деталей, но Хичкока он не смотрит. Вернее, делает вид, что смотрит, но сидящий рядом Донхун прекрасно замечает непривычно рассеянный, невнимательный и пребывающий явно где-то в другом месте, взгляд Минджэ. Донхун волнами ощущает, как того что-то беспокоит, что-то важное, но он решает дождаться конца киносеанса и узнать об этом после, когда Минджэ соберется со своими мыслями. — Мне придется вас покинуть, — вдруг говорит Минджэ. Донхун пораженно смотрит на младшего, не ожидавший, что тот заговорит прямо в кинозале. От неожиданности он даже не сразу улавливает суть сказанного, но когда до него доходит, когда слова обретают смысл и долетают до его сознания, Донхуну кажется, что что-то вдруг с треском надламывается у него в груди. Минджэ выглядит виноватым и расстроенным, и Донхун, словно через толщу воды, разбирает его: «Я не хочу расставаться, но меня пригласили в агентство, и мне очень хочется попробовать…» Где-то в глубине души Донхун ждал этого разговора, знал, что он наступит, чувствовал, что Минджэ начерчена другая дорога, он должен идти дальше, но все же… Донхун не знал, что это будет так больно. Он не знал, что наткнется на острые карнизы, пока будет лететь куда-то вниз прямо вместе с героями на экране, и еще немного осталось до того, как он разобьется, потому что даже просто допускать мысль о том, что придется прощаться с Минджэ, оказывается, невыносимо. Хун старается унять головокружение и не показывать своего состояния, и в душе смеётся над той нелепой случайностью, что они пришли на одноименный фильм Хичкока 58 года. Донхун не хочет впадать в истерику и говорить: «Но ты обещал, что мы будем вместе до конца», — потому что Минджэ никогда не обещал такого. Минджэ никогда не бросал слов на ветер. Он обещал вместе танцевать, вместе играть в кино, и эти обещания он сдержал: Донхун поучаствовал в клипе вместе с Джуном, Сэюном и Минджэ, выступал на сцене, а потом и в сериале снялся. Донхун был уверен, что появление в его жизни Джуна и Сэюна — это тоже полностью заслуга младшего, он рассказал, он привел, он познакомил. Идти плечо о плечо с Минджэ, следовать ему, даже быть в его тени было прекрасно. Минджэ исполнял мечты, легко строил мосты, но, оказалось, так же легко и сжигал. Пока Хичкок всё больше нагнетает саспенса в своё киноповествование, Донхун из своей жизни всё старательнее пытается этот зарождающийся саспенс выгнать. Он понимает, что должен оставаться взрослым хёном, тем, на кого можно положиться, поэтому, пряча свою боль на второй план, он успокаивает младшего, говоря, что все хорошо, все получится. — Мы же встретимся еще, когда я и сам доберусь до твоего уровня, — тихо говорит Донхун, не желая тревожить других зрителей. Он глядит в одну точку, не отрывая взгляда от киноэкрана, не решаясь взглянуть на Минджэ. — Я вижу, что ты уже далеко, а я все еще здесь, как обуза, держу тебя возле себя. — Ты не обуза, хён, — недовольно нахмурив брови, не соглашается Минджэ, тоже возвращая свой взгляд на экран. — В любом случае, надеюсь, мы все добьемся успеха, и я догоню тебя. — Донхун хочет, чтобы это звучало подбадривающее, но он произносит все таким бледным тоном, что получается один негатив. — Вы обязательно добьетесь успеха, я верю, — у Минджэ подбадривать получается лучше. — К тому же ты не один, у тебя теперь есть Сэюн и Джун. — Минджэ смутившись, добавляет. — Хоть Джун и обделил меня своим вниманием, он зато очень полюбил тебя, хён. Донхун замирает и поворачивает голову, удивленно глядя на Минджэ, в голосе которого уловил нотки ревности. Если ему не отказывала память, то это был первый и последний раз, когда он слышал их. — Ты с ним даже чаще, чем со мной, в кино ходил, — неловко засмеявшись, говорит Минджэ, опуская голову. Он встряхивает своей челкой — жест, чтобы скрыть свою нервозность, и после снова возвращает все свое внимание Хичкоку. Донхун глядит на притворно равнодушного и расслабленного Минджэ, и ему хочется сказать, что у того нет поводов для ревности. Минджэ навечно будет его самым любимым другом, самым особенным. Минджэ даже нет смысла просить быть на связи — писать, звонить, не забывать, Донхун и так будет мучить его звонками и сообщениями, и забыть его он, даже если захотел бы, никогда бы не смог. А Джун — это другое… Донхун даже себе боялся признаться в том, что он, кажется, влюблен в него. Возможно, это было какое-то помутнение рассудка, возможно, он стал жертвой гормонального бума. Ни в чем не уверенный, он пока не давал название тому, что чувствовал по отношению к Джуну, но одно он знал точно — это было не то же самое, что он чувствовал к Минджэ. В ту ночь они долго не спят. Оказавшись дома, Донхун немного приходит в себя, восстанавливая свое душевное равновесие. Отдирая настенное творчество рук Кима, они болтают, вспоминая всё на свете. — Ты не жалеешь, хён? — Спрашивает Минджэ — О чем? — Ты мог бы стать режиссером, — улыбается Минджэ, и Донхун закатывает глаза, причитая: «Снова ты за своё». — Тогда мы могли бы вместе работать. Ты бы снимал фильмы, а я был бы твоим актером. Мы бы никогда не расставались, потому что я был бы, как для Годара, твоим Жан-Полем Бельмондо, — Минджэ смеётся, но Донхун ему не верит. Он слышит, как тот старается звучать веселее, но его вскользь брошенное «мы бы никогда не расставались» отдает тоской, и Донхун понимает, что тот хочет сказать. — Ты мог бы пойти со мной в компанию, — задумчиво произносит Минджэ, словно самому себе, и Донхун делает вид, что не расслышал. — Мне придется переехать, — говорит Донхун, переводя тему. — Сэюн предлагал переехать к ним, наверное, так и сделаю. Ты говорил им, что уходишь? — Нет еще, — отвечает Минджэ. Он вдруг вздыхает и обнимает Донхуна, повиснув у того на руках. Донхун удивляется ласковому порыву Минджэ, и, улыбнувшись, спрашивает: — Чего это ты? — Я буду скучать… я уже скучаю… Донхун смеется, переставая обдирать стену, и обнимает Минджэ в ответ, заваливаясь вместе с ним на матрас, разложенный на полу. — Нет, хён, правда, — смеется Минджэ. — Ты теперь с Джуном будешь постоянно. Быстро обо мне забудешь. Я когда был занят на съемках, ты же постоянно с Джуном в «Парадиз» ходил. Снова Джун. Донхун выпутывается из объятий и смотрит на Минджэ, а тот открыто смотрит в ответ, не пряча взгляда и давая прочитать себя. Он действительно ревнует. — Минджэ-я, я никогда не ходил с Джуном в «Парадиз», — Минджэ ничего не отвечает, и Донхун продолжает. — Он даже не знает, что это такое. — Ты будешь ходить с ним туда после моего ухода? Донхун заламывает брови, понимая, что Минджэ снова делает это с ним. Снова подчиняет, сам того не замечая. — Если ты не хочешь, то я не буду. Минджэ молчит. Донхун прекрасно знает, что означает это ревнивое молчание. — Ты целовался с Джуном? — Вдруг спрашивает Минджэ, и вот это уже что-то новенькое. — Что? Донхун, против воли краснеет, теряясь от того, что Минджэ было известно о его запутанных чувствах. Он не может поверить, что Минджэ даже допускал мысль о такой близости, тогда как даже сам Донхун не позволял себе и думать о таком. Но теперь, кода младший произнес это вслух, Донхун не мог перестать представлять, и от картинок в его голове, его щеки заалели лишь сильнее. — Я не целовался с ним, — взяв себя в руки, ровным тоном произносит Донхун. — С чего ты, вообще, такое придумал? Донхун чувствует раздражение. Он встает с матраса, отстраняясь, не желая продолжать неудобный разговор, но Минджэ вдруг тянет его обратно, заставляя упасть на себя. — Минджэ?! — Только не злись, — просит младший, неловко засмеявшись. Он обнимает, прижимая к себе, и Донхун устало выдыхает, вместе со вздохом отпуская зародившееся напряжение. — Я думал, что ты скрываешь что-то от меня. Ты так на него иногда смотрел, что мне казалось, между вами что-то есть. — Он говорит примиряюще, и Донхун слышит в его голосе вернувшуюся улыбку. — Извини. Забудь вообще, что я только что наговорил. И про «Парадиз», и про Джуна. Тебе самому решать, кого куда водить. Не знаю, что на меня нашло, что я приревновал, это глупо. Извини, правда. — Нет, — резко перебивает Донхун. Ему не нравится, что Минджэ просит прощения. Это нечестно по отношению к Минджэ — заставлять его чувствовать вину за то, что он правильно все понял. — Не надо, это я… Минджэ чуть отстраняется, смотрит своими заинтересованными ясными глазами в глаза напротив, и Донхун чувствует вдруг страх и нерешительность. Донхун не готов был сбрасывать маски, но обманывать Минджэ он не мог. Он должен признаться… Но признаваться очень страшно. — Я сам еще не разобрался, но, — неуверенно произносит Донхун, с гулко стучащим сердцем раскрывая себя. — Но, возможно, у меня, действительно, есть какие-то чувства к Джуну. Прости… От признания — легче, но от пристального взгляда Минджэ, которым тот вглядывается в лицо Донхуна — нет. Он всегда так делал, когда читал человека, и Донхун понимал, что сейчас все станет ясно — пан или пропал. Донхун ждет вердикта, ждет, как его оттолкнут, ударят, но вместо слов, Минджэ вдруг тянется вперед, обнимая Донхуна. Они очень долго так и сидят, ничего не говоря, и в этом молчании слишком много невысказанного, но такого осязаемого и понятного, что Донхун лишь благодарит судьбу, за то, что она подарила его жизни Минджэ. Весь пол их общей съемной картины, в которой они проводят последнюю ночь, покрыт остатками содранной кино-макулатуры со стены Минджэ, и в этих бумажных кусочках, что валяются на пыльном полу, кроется время, проведенное вместе, вся их дружба, и Донхун чувствует, что у него в душе также содранные кусочки воспоминаний, содранная часть жизни. Донхун задается вопросом, станет ли он, однажды таким же, никому не нужным и покинутым. В его жизни уже были люди, которые приходили, заставляя Донхуна наивно поверить, что они никогда не уйдут. Они заставляли привыкнуть к себе, разжигали желание быть вместе долго-долго, и Донхун дарил им часть себя, а потом, в один прекрасный день они уходили, забирая с собой кусочек Донхуна и его веры в людей. Они никогда не возвращались, словно никогда ничего не значили друг для друга, словно ничего не было за спиной. Донхун был остановкой в их жизни, перевалом, а тому отчаянно хотелось быть попутчиком. Донхун боялся, вдруг и для Джуна, в которого он так отчаянно верил, мечтая о «долго-долго», кого так охотно впускал в свое сердце и душу, он тоже станет просто остановкой. Донхун не спит всю ночь, одолеваемый самыми разными гнетущими мыслями, и, поглаживая обнаженную спину уснувшего Минджэ, он лишь надеется, что после его ухода, сможет и дальше любить кино.
