Часть 4. Не говорящие афиши
1 ноября 2018 г., 12:25
Когда уходит Минджэ, а Донхун переезжает жить к Сэюну и Джуну, последний впервые узнает новую черту Ли — ранимость. Джуну и в голову бы не пришло, что его сильный и такой уверенный хён был еще и страшно эмоциональным и имел привычку грузиться негативными мыслями, разрушая свою уверенность в себе и…
Джуну не кажется, когда ночью, проходя мимо кухни, он слышит чужое шмыганье носом. На обеспокоенное: «Донхуни-хён, это ты?» — шмыганье прекращается. Даже в темноте Джун видел, как темный силуэт торопливо протирал глаза. В следующее мгновенье Донхун вышел к Джуну, и единственный торшер, который предусмотрительно зажег младший, боясь ходить ночью в темноте, бросил свой мягкий желтый свет на все еще не подсохшие дорожки слез на щеках Донхуна. Старший грустно улыбнулся и еле слышно хрипло прошептал: «Чего ты шорохаешься? Топай спать. Я тоже сейчас пойду». И, зачем-то улыбнувшись напоследок еще раз, Донхун тяжело вздохнул и тихо ушел в свою комнату. Джун так и стоял посреди коридора, пораженный и не находящий в себе слов. Он в первый раз видел хёна таким разбитым, слабым и бесконечно одиноким.
С ухода Минджэ в другую компанию тогда прошло еще не больше недели.
Джун не знал, что дело было не только в Минджэ, но и в нем самом. Донхуну было плохо, потому что его тихие чувства так и жили внутри него, разгоревшись сильнее от постоянной близости Джуна 24/7. Джун даже просил Донхуна спать рядом (Сэюна о таком просить он стеснялся). Джун жаловался, что его мучают кошмары, и непременно, прежде чем уснуть, закидывал на старшего бедро, прижимая к себе поближе. Донхуну в такие моменты, казалось, что он летел в прямо царство Аида.
Донхун сдерживал свои чувства, стараясь быть еще более аккуратным, но невыраженная нежность с каждым новым днем разрасталась внутри лишь сильнее, словно какая-то опасная, прогнозирующая опухоль, грозясь полностью его поглотить. И чтобы как-то ее остановить, ему нужна была близость Джуна, однако единственное, что он мог себе позволить — были лишь объятья.
Донхун позволял себе эту слабость.
Он обнимал за талию, мог взять лицо Джуна в свои ладони, утыкался щекой в плечо, и Джун, смущенный таким вниманием, боялся двигаться лишний раз, дабы не спугнуть свое наваждение. Опасаясь говорить вслух, он молча сравнивал Донхуна с приласкавшимся котом. Джун замечал, что Донхун никогда не обнимал Сэюна или того же Минджэ так, как он это делал с ним, по крайней мере, Джун такого не видел. Ему ревниво хотелось верить в то, что Донхун никому прежде не раздавал свою ласковость настолько же щедро, как ему.
Какой-то темный червячок сомнений твердил Джуну: «Тебе это нравится, а ведь он тебя не из-за любви обнимает. Это все из-за Минджэ. Ему не хватает его, вот он и прилип к тебе, свою боль тобой заглушая». И Джун, геройствуя, говорил себе: «Пусть и так. Если Донхуну так станет лучше, то я буду рядом». Хотя он надеялся, что причина не только в Минджэ…
Ему тоже хотелось быть нужным старшему.
Но ночные разговоры Донхуна так и продолжались в обществе Сэюна, а не Джуна.
Джун понимал потребность Донхуна в Сэюне. Он сам прекрасно знал, что Сэюн мог поддержать и утешить, даже не говоря ничего, достаточно было, молча, посидеть с ним рядом. От Сэюна волнами шло спокойствие, успокаивая, и было что-то надежное, что-то незыблемое в нем. Если он клал ладонь на плечо и говорил: "Все будет хорошо", — Джун ему верил. Другим он не особо верил, а вот Сэюн умел это сказать так, что не было сомнений: все правда образуется.
Донхуну, наверное, Сэюн тоже говорил это, и тот верил.
Минджэ ушел, но любовь к кино осталась, только они так никогда и не ходили в «Парадиз». Они ходили в другие кинотеатры, гуляли, иногда обсуждая просмотренное, а иногда просто молча шли домой, не чувствуя в молчании тяжести. Джун надеялся, что киносвидания помогут Донхуну отвлечься. Оставлять Донхуна одного наедине с его тяжелыми мыслями Джун опасался. И, конечно, он немножко (сильно) пользовался возможностью, что можно теперь всецело быть со старшим.
Когда Джун предлагает пойти на картину Вонг Кар-Вая, Донхун не уверен стоит ли соглашаться. Он представляет степень неловкости и пытается отказаться, но Джун настойчиво и упрямо требует пойти именно на него. Свое желание он аргументирует до наивного просто:
— Тут либо твой Ингрид Бергман…
Донхун ворчливо поправляет: «Ингмар. Ингрид Бергман — это актриса».
— Ингмар. Извини. Но у него одно черно-белое кино. Либо Вонг Кар-Вай. А у него фильм хотя бы в цвете.
Донхун отмечает, что у Ингмара Бергмана тоже есть цветные картины, но Джун не слушает и покупает два билета на своё кино, и Донхун рад, что это не ему пришлось покупать, иначе он бы не выдержал говорящего взгляда кассира. Джун пьян после общей посиделки в кафешке по поводу присоединения новых участников — Ючана и Бенквана, и потому позволяет себе беспечность пропускать слова Донхуна мимо ушей, на что Донхун, не переставая, тяжело вздыхает.
— Афиша с двумя мужчинами никак не настораживает тебя? — Спрашивает Донхун.
Джуна ничто не настораживает.
— А что тут странного? — Фыркает младший и, чуть качаясь из стороны в сторону, тянет Донхуна в кинозал. — Много же фильмов, где главные герои два мужика каких-нибудь.
Удивительно, но Джун был прав. Донхун пытается вспомнить все те фильмы, где было два мужика, и не было ничего странного, и на ум приходит куча американских комедий. Да, Джун был прав, и афиши не всегда повод понять, про что кино, насколько бы абсурдно это не звучало.
Джуну, кажется, фильм был не особо интересен. Он не очень следит за событиями на экране и постоянно отвлекается на Донхуна: теребит его браслет, играясь с рунами, облокачивается о плечо, играет с пальцами. В общем, все как всегда. Донхун уверен, что тот даже не понимает, на какой фильм они пришли.
Но Джун понимал. Вонг Кар Вай умело оперировал пространством своих кинокартин: своими неспешными, редкими диалогами, он словно оставлял место чувствам, погружая в атмосферу чего-то неуловимо важного и глубокого, и Джун незаметно поддавался настроению картины, смелея в своих желаниях.
Донхун уже готовился заснуть крепким сном на таком мелодраматичном фильме, только вот Джун не дал заснуть. Хун чувствует, как ладошка Джуна ложится ему на колено. Обычно он так делал, когда собирался что-то сказать, обращая на себя внимание, но Джун не спешил говорить.
Хун чувствовал, как ладонь Джуна поглаживает его колено, сжимая попеременно, и медленно поднимается выше… миллиметр за миллиметром, совсем не заметно. Донхун пытается утихомирить свое разволновавшееся тело, уверяя себя, что в этом нет никаких намеков, и Джун просто добивается его внимания, поэтому, протягивая ладонь, он зарывается в чужие мягкие волосы, осторожно массируя кожу головы. Хватка на колене расслабляется, и Джун слабо стонет, откинувшись назад и подставляясь под прикосновения. Донхун улыбается реакции младшего и убирает руку, подумав, что кто-то излишне чувствительный. И, стоило прекратить, как он ощущает, что Джун снова сжимает его колено. Уже больше. Настойчиво.
— Джун-и, что-то случилось? — Тихо интересуется Донхун, но тот отрицательно качает головой, лишь поворачиваясь и прижимаясь к старшему.
— Мне нравятся твои духи, хён — шепчет вдруг Джун, утыкаясь Донхуну в шею. Тот вздрагивает от неожиданности, и Джун мягко смеется. Он прижимается еще ближе, обнимая Донхуна поперек груди, и трется носом о чужую шею.
— Что ты делаешь? — Шепчет Донхун, чувствуя себя неловко от того, как волны легкого возбуждения прокатываются по его телу. Он старается отвлечься, сосредоточив внимание на событиях на экране, но безуспешно. Так еще хуже.
— Нюхаю тебя, — довольно отвечает Джун, и Донхуну хочется приложить ладонь к лицу.
— Зачем? — Шипит он и опасливо оборачивается назад. Позади, к счастью, одни пустующие места, и только на передних рядах сидят пара людей, но им особо не мешает чужое шушуканье. Им и не слышно.
— Ты вкусно пахнешь, — признается Джун и утыкается носом в ложбинку ключиц старшего. Он дышит его запахом. На самом деле, духи ему нравятся не так сильно, как настоящий, естественный запах тела Донхуна, его особенный, ни с чем несравнимый запах. Джун глубоко выдыхает, посылая волны мурашек, и Донхун ведет плечами. Он жалуется на щекотку, но от себя не отстраняет, и у Джуна что-то щелкает в голове.
На экране культовая сцена: Тони Люн танцует вместе с Лесли Чуном на маленькой кухне, однако никто не оценивает эту сцену по достоинству. Джуну простительно, он не знаток кино, а у Донхуна есть оправдание: у него свое кино разворачивается.
Губы Джуна на вкус, как мартини. Донхун знает, потому что Джун вдруг целует. Неожиданно, необдуманно, легкомысленно. Донхун забывает, вообще, о фильме и замирает, чуть ли не переставая дышать, и утыкается взглядом в лицо напротив, впервые находящееся настолько близко, что можно было пересчитать все трепещущие реснички закрытых глаз.
Сердце Джуна стучит как бешеное. Целовать Донхуна оказывается приятно. Его губы, чуть обветренные, чуть потрескавшиеся, но такие идеальные, что у Джуна голова кружится от удовольствия. Джун наслаждается своим порывом, а потом до пьяного мозга доходит осознание: ты целуешь Донхуна. Связь с миром налаживается, и Джун начинает ощущать взгляд старшего, чувствует его шок, но алкоголь согревает, слишком теплится в его венах, что красная кнопка тревоги не зажигается и не дает холоду страха и сомнений завладеть им. Не встречая никакой реакции, Джун прижимается чуть ближе, согретый смелостью алкоголя, и Донхун отмирает.
Донхун точно знает, что пожалеет.
Донхун уверен, что он совершает ошибку.
Донхун просит прощения у мастера за то, что отвлекается от его кино творения.
И сдается.
Донхун кладет ладони на чужие впалые щеки и отвечает. Мягко, со всей той нежностью, что сдерживал в себе, боясь оказаться слабым и ранимым, боясь оказаться слишком открытым для Джуна, слишком читаемым и прозрачным в своих чувствах. Теперь Донхун не боится. Теперь он отчаянный, совсем как герои фильма Вонг Кар-Вая. Теперь он утопает в самом желанном и самом запретном поцелуе, заставляя себя запомнить все, заставляя себе насладиться как можно больше, ведь это первый и последний раз, когда они позволили себе быть такими слабыми. Такими смелыми.
Губы Джуна — сущее мартини — опьяняют, кружа голову сладкой горечью, и Донхун с сожалением понимает, что теперь мартини у него под запретом. Список «Не прикасаться. Могут воскресить воспоминания, которые разбивают сердце» пополняется одним алкогольным напитком, туда же летят его вечерние духи, браслет с древними рунами, картина «Счастливы вместе» Вонг Кар-Вая и, вообще весь, Кар-Вай. Гонконгское кино, кажется, тоже теперь под запретом. Это та самая синестезия, когда поймав какой-то запах, вкус или звук, говоришь себе: «О, это вкус того особенного лета, когда Джун поцеловал меня в темном зале кинотеатра».
«Алкоголь разрушает здоровье — справедливо отмечает Донхун, — а Джун разрушает мою жизнь», — и это последняя мысль, которую он разрешает себе, прежде чем отключиться и перестать думать о чем-либо, кроме чужих губ.
Джун целуется мокро, жадно, не желая отстраняться, и снова кладет ладонь на колено Донхуна, поглаживая. Его ладонь настойчиво ползет вверх, и Донхун уже не сомневается, что Джун бессовестно провоцирует. Он отвечает ему по-своему. Пропихивает язык в просящий рот и целует глубже, с огнем, и ладонь Джуна сжимается. Он стонет несдержанно, не ожидавший, что так вообще можно было, не знавший, что хён умел так горячо целовать. Не только нежно, но так…
— Давай уйдем, — тяжело дыша, просит Донхун, отстраняясь. Он боится, к чему все это приведет. Они не одни, Джун пьян, это не то место, не то время, и, вообще, все не так, как хотелось бы влюбленному Донхуну. Не то, чтобы он был против взять Джуна прямо здесь, особенно, когда тот был таким доступным, слабым и хотел его в ответ, но где-то внутри Хуна сидел маленький моралист, который требовал любви, тепла и вечности и вопил против опустошающего секса без обязательств. Донхун дружил с этим моралистом, дружба с ним позволяла не чувствовать себя распоследним мудаком.
Джун дышит так же тяжело, весь красный, в себя прийти старается. Он кивает головой на автомате, все еще переваривающий поцелуй, и поднимается за Донхуном. Донхун не хочет вызывать такси. Ему хочется гулять по набережной до утра, хочется еще немного побыть героями этого мелодраматичного фильма о взаимной любви, но его маленький моралист снова вопит, заставляя все же отвезти Джуна домой и помочь пьяной тушке добраться до квартиры.
По прибытии домой Джун целует Донхуна в темноте прихожей, не давая возможности даже помочь себе разуться. Он целует долго, со вкусом, причмокивая, прижимаясь всем телом, и Донхун отвечает на все поцелуи, гладит по спине, успокаивая.
Это последний сладкий момент и после начнутся титры…
Джун отстраняется, напоследок еще раз чмокнув в губы, и скрывается в своей комнате. Донхун еще несколько минут стоит в прихожей, приходя в себя, пока к нему не выходит Сэюн и не смотрит молчаливо долго и задумчиво. Он все видел — Донхун это по взгляду читает. И у Донхуна нет сил оправдываться.
Сэюн вздыхает и говорит, что пошел заваривать ему зеленый чай, и Донхун благодарно кивает. Сэюн не ненавидит его. Они поговорят. Но не сегодня. Сегодня Донхун хочет себе хэппиэнда.
