Это солнце никогда не взойдёт

Песня: IAMX – I Am Terrified

Когда последний луч горячего Масиафского солнца зашёл за силуэт гор, окружавших крепость, в церемониальном зале собрались двенадцать верных ассасинов, лучших бойцов братства, и их магистр – Аль-Муалим. А у входа скромно стоял Малик Аль-Саиф, еле сдерживающий распирающие его эмоции – человек, ради которого все собрались здесь. На мужчине была надета новенькая, пошитая специально на него, форма мастера ассасина, еще не видавшая крови, пыли из-под лошадиных копыт, звона металлических доспехов и скрестившихся в бою мечей, слез радости и горя. Наконец-то этот момент настал - четырнадцать лет он шёл к этому, с самого детства, до последнего карабкаясь вверх по скале, когда руки предательски начинали дрожать от усталости, до полуночи тренируясь в фехтовании на мечах и рукопашном бою, изучая по ночам под тусклым светом свечи древние фолианты об истории мира. Малик вспомнил Кадара, который еще оставался учеником по сей день, и понял, что хоть в чем-то перещеголял брата. Кадару было девятнадцать, а Малику - уже двадцать пять, но младший Аль-Саиф всегда был впереди него. Он был более дружелюбен, открыт и непосредственен, он был вихрем ветра, и никогда не можешь предсказать, что взбредет ему в голову в следующую секунду. Собратья всегда предпочитали компанию Кадара, нежели Малика, и старший брат большую часть времени уходил в себя или копался в библиотеке в поисках интересной информации. Чувство ответственности за Кадара, внутренняя решительная преданность кредо не давали Малику быть таким же, как его брат. Их родители погибли очень рано: отец умер в бою с сарацинами, когда Кадар только-только родился, а мать умерла от лихорадки, когда Малику исполнилось одиннадцать и они с братом только-только вступили в ряды учеников-ассасинов. Почему они встали на путь отца – чтобы отомстить его убийцам? Возможно. Отец никогда не желал такой же участи, какую выбрал он, для своих сыновей, наоборот хотел для них мирной жизни, но характер Малика, передавшийся от него, определил судьбу парня. И Кадар, оставшись сиротой, был вынужден пойти по стопам брата, но Малик до сих пор не знал, хотел ли он этого или нет. Ему всегда казалось, что младший был слишком чист душой для такого грязного дела. Ночами не спал, мучаясь чувством вины. Когда Аль-Саифу-старшему исполнилось девятнадцать, он отпросился у Аль-Муалима на собственную миссию. Месть. Это была кровавая месть. Полгода он выслеживал по всей Азии убийц своего отца, а тринадцатилетний Кадар в то время продолжал обучение в Масиафе. Когда последняя кровь была пролита, Малик отправился домой с чёрной душой, душой убийцы. Его первая мечта сбылась. В конце августа под аккомпанемент шуршащих первых опавших листьев он прошел через ворота родной крепости и понял, что стал совсем другим. Уже не тем наивным юнцом, каким уезжал отсюда. Он стал тем самым ассасином, убийцем, хладнокровным и безжалостным, не знающим пощады, однако этого было мало для того, чтобы стать мастером. Исправно отслужив еще шесть лет, он теперь стоял здесь, на красном персидском ковре, перед двенадцатью лучшими мастерами братства и их предводителем. Вторая его мечта сбылась. Аль-Муалим кивком головы дал понять, что настало время. Малик медленно прошёл под взглядами ассасинов к чану, стоящему на деревянном столе, в котором яростно полыхал огонь так же, как полыхал огонь в душе Малика. Языки пламени плясали на глазах нового мастера ассасина, отражаясь в зрачках, будто его душа рвалась наружу, как рвались из чана искры огня. - Laa shay'a waquin moutlaq, bale coulon momkine - в этих словах сокрыт смысл нашей веры. Мы действуем во тьме, но служим свету. Мы - ассасины, - произнёс Аль-Муалим. – Когда остальные слепо следуют истине, помни… - Ничто не истинно, - громко сказал Малик, и хор двенадцати голосов повторил за ним. - Когда остальные ограничены моралью и законом, помни… - Всё дозволено, - вторило ему эхо. - Малик Аль-Саиф, ты готов стать мастером ассасином? Готов соблюдать три важнейших правила нашего братства до конца всей своей жизни? Помни наше кредо… - Не убивай никого. Будь скрытен. Не подставляй под удар братство, - как мантру, твёрдо произнёс Малик. - Мы даём тебе право носить скрытый клинок, но тебе придётся доказать верность ему, - Аль-Муалим показал рукой на стол, на котором лежал остро заточенный нож. Малик без тени страха подошёл к нему и положил на край стола безымянный палец. Он не стал закрывать глаза – он не трус, он испытывал боль и страшнее. Взмах руки, и сильнейший взрыв боли, волной разливающийся от руки до кончиков пальцев ног. Но Малик даже не вскрикнул, даже не дёрнулся. Это всё мелочи по сравнению с тем, что он теперь – мастер ассасин. Аль-Муалим дал ему кусок ткани, чтобы остановить кровотечение, потом развернулся и последовал на крышу. Малик пошёл за ним, оставляя кровавые следы на каменном полу. Выйдя на площадку, в лицо ударил свежий горный воздух, такого не было внизу, только здесь, на самом верху. Он теперь на самом верху. По шороху сапог Малик понял, что кто-то третий зашёл с ними на террасу, и обернулся. За его спиной стоял Альтаир. В полумраке под капюшоном нельзя было разглядеть выражение его лица, но, скрестив руки на груди, он последовал за Маликом к самому краю, где новый мастер должен был совершить последний обряд посвящения в ассасины – прыжок веры. Было уже темно, и внизу не было видно ничего. Малик понимал, что прыгает в пустоту, один неверный просчёт – и его жизнь закончится тут. Альтаир, заметив замешательство собрата, шепнул: - Не бойся. Знаешь, почему это называется прыжком веры? Потому что ты должен верить, что приземлишься, ты не должен просчитывать и думать, ты должен лишь верить. Малик отбросил окровавленную тряпицу, обмотанную вокруг обрубка пальца, оттолкнулся и, расправив руки, полетел вниз, в пустоту. Во время полёта хотелось закричать от распирающего его чувства свободы. Пара секунд, за которые можно было отдать целую жизнь, за это ощущение полёта. Треск соломы, колющей открытые руки и лицо. Счастливый Малик выполз из стога сена, отряхнулся и с широкой улыбкой на лице поплёлся к себе в комнату. *** Открыв дверь своей комнаты, Малик искренне удивился – на не заправленной с утра кровати, сняв сапоги, которые валялись на полу, забравшись с ногами на мягкую перину и опираясь спиной о стену, сидел Альтаир. Уж кого-кого, а его Аль-Саиф видеть в своей спальне никак не ожидал. Лучший ученик братства, услышав скрип открывающейся двери, повернул голову в сторону Малика, который остолбенел, стоя на пороге. - Мира и покоя тебе, Малик. - Эм… и тебе того же, - вышел из ступора Аль-Саиф и вошел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь и хаотично оглядываясь по сторонам в поисках того, что могло бы привести Альтаира сюда. Но, ничего не найдя, подумал, что у Ла-Ахада есть для него какое-то поручение, и вопросительно посмотрел на мужчину: - Ты что-то хотел? – спросил Малик, так и не дождавшись никакого ответа на свой немой вопрос. - Я зашел узнать, как ты, - сказал Альтаир, скидывая с головы капюшон. Освещенное только парой свечей, стоящих на столе в противоположном конце комнаты, его лицо выражало невинную спокойность и какую-то хитрую мысль, пробегавшую у него в голове. - Я тебе никто. Просто новый мастер, - пытаясь скрыть нотки гордости, ответил Малик, попутно расстёгивая пояс с оружием и мешочками с лекарствами, - я подумал, что тебя прислал Аль-Муалим. - Брось, - Альтаир встал, надел сапоги и бесшумно подошёл сзади, от чего Малик вздрогнул, - я подумал, что слава совсем затмит твой взор, и решил помочь тебе не натолкнуться на что-нибудь, пока ты будешь слеп гордыней. - Я как-нибудь справлюсь, - съязвил Малик, учуяв тонкие нотки сарказма в голосе Альтаира. Ему было так неловко, потому что он всегда ставил Альтаира намного выше себя. Это как общаться с магистром на «ты». Самооценка Малика всегда была его бичом. - Давай я обработаю рану, - Ла-Ахад кивнул на окровавленный палец, к которому прилипла пара соломин из стога сена, - я прошёл через это, знаю, как это неприятно. Малик вконец засмущался, но от помощи не отказался, так как очень устал – он понял это, как только зашёл за порог своей комнаты. Он просто молча протянул левую руку, предварительно закатав рукав. Первое прикосновение Альтаира к запястью – и почему-то у Малика душа ушла в пятки, так были нежны его пальцы. Зарезавшие стольких врагов, столько раз смыта была с них кровь, но такие бархатные сейчас руки потянулись за влажной тряпицей, которая уже была приготовлена специально для этого. - И всё-таки, почему я? – спросил Малик и тотчас зашипел от боли, когда тряпка коснулась обрубка пальца. - Ты меня заинтересовал, - тихо сказал Альтаир, не сводя глаз с руки Аль-Саифа. – Ни один ученик за всё это время не смог меня победить в бою. Это было для меня сигналом к тому, что передо мной неглупый противник. Я считаю, что ты можешь быть полезен для братства намного больше, чем твой брат и многие другие ассасины. Ты начитан, упорен и целеустремлён. Я знаю, как ты разделался с людьми, убившими твоего отца, это слишком похоже… на меня. Ты похож на меня. Думаю, мы найдём общий язык. - Откуда ты всё это знаешь? - спросил Малик, наблюдая за тем, как шевелятся тонкие губы Альтаира, как он хмурит брови, как свеча освещает его лицо, подчёркивая полутенями и без того острые скулы. Он был красив, безумно красив, даже Аль-Саиф это признавал. Бог дал этому мужчине всё. – Я никому, кроме Кадара, об этом не говорил. - Аль-Муалим сказал мне об отце и о том, что ты в одиночку попросился разделаться с убийцами. То, что ты начитан, я знал и так, потому что часто видел тебя в библиотеке, даже в ясные дни, когда остальные проводили время на улице, ты забивал пылью легкие, листая всякую литературу. Ни одного проступка за столько лет, ты слишком чтишь кредо. Не надо так буквально его воспринимать, эти правила условны, - Альтаир взял стоящее на столе лекарство, смазал края раны и взялся за иголку с медицинской ниткой, чтобы сшить лоскуты кожи около остатка пальца. Малик зажмурил глаза от боли, но не издал ни звука. Тишина в комнате была непоколебимой, лишь шорох одежд Альтаира и тихое его дыхание в десятке сантиметров от лица Аль-Саифа. Всё происходило будто во сне, и Малик до сих пор не мог поверить, что лучший из лучших сидит сейчас и зашивает ему палец. Даже звучит смешно. - Твой брат совсем не такой, как ты, - продолжил Альтаир, перегрызая нитку зубами, - он вообще не станет ассасином. Может, он добьется звания мастера, но он не станет настоящим убийцей. Ему просто незачем. У него нет стимула, нет того, за что нужно бороться, он делает это просто потому, что больше ничего не осталось. Ты тащишь его на дно. Это была чистая правда. Малику было нужно, чтобы кто-то это озвучил вслух, чтобы он осознал это каждой клеточкой своего тела. Альтаир посмотрел на лицо Аль-Саифа и понял, что тот и так это знал, поэтому решил сменить тему. На глаза попалась толстая маленькая тетрадка, лежащая на прикроватной тумбе. Он встал со стула и подошёл, чтобы взять её, но Малик сорвался с места и вырвал книжечку из рук Ла-Ахада. - Нет, это нельзя читать… - промямлил Малик, пряча тетрадь среди других книг, стоящих на полке у стола. Альтаир прищурил глаза и поджал губы. Что-то запретное всегда тянуло его, но сейчас он понимал, что переступать через границы дозволенного нельзя. Не зная почему, он не хотел в самом начале рубить на корню возможную дружбу с Маликом. Его необъяснимо тянуло к этому человеку, будто он был недостающим звеном в цепи его жизни. Словно всё это время он его просто ждал, искал и теперь нашёл. Дружба с Аббасом… Дружба. Это было сложно назвать дружбой. Безумная страсть в перерывах между занятиями, где-то в закоулках замка, в спальне по вечерам, дикие стоны и крики, оглушающие обоих. Ни Альтаир, ни Аббас не знали, как так их дружба перетекла в занятия любовью. Они были молоды, очень молоды, и это был некий эксперимент. Но Ла-Ахад не смог долго находиться рядом с ним, ему просто надоело. Он рассказал своему любовнику, как действительно умер его отец, но тот не поверил – заставил якобы признаться во лжи. Эмоции взяли верх над разумом Аббаса, и Аль-Муалим покарал этот поступок продлением обучения. Они с Аббасом перестали общаться, хотя последний принимал попытки примирения, ибо понимал, что всё, что сказал Ла-Ахад – правда, а, может, и искренне влюбился. Но Альтаиру было всё равно, он пошёл дальше. Это был хороший опыт, но останавливаться на это юнце он не собирался. И теперь Малик… Было ли это то же самое? Пока неясно. - А что там? – засмеялся Альтаир, - тщедушные письма подружкам из деревни? Сентиментальность? А, может, еще что шокирующее? Щеки Малика покрыл лёгкий румянец. То, что так хотел прочитать Альтаир – дневник, в котором Аль-Саиф записывал всё. Действительно всё: нужные цитаты из учебников, свои мысли, стихи собственного авторства, чужие фразы, различные тактики и планы. В этой маленькой книжонке была вся его сущность, ничем не прикрытая, оголённая. И, если говорить начистоту, он не хотел, чтобы кто-то узнал её вот так, просто прочитав на бумаге. Хотелось, чтобы кто-то приложил усилия, захотел узнать, что спрятано внутри этого замкнутого человека, но таких людей на его жизненном пути еще не встречалось. - Так, записи с уроков, - отмахнулся Малик. - И поэтому ты дрожащими ручонками прячешь её от меня? – поднял брови Альтаир. – Ладно, твоё дело. Я пошёл. Спокойной ночи. Когда Альтаир дошел до двери, Малику захотелось окликнуть его, попросить остаться. Это был порыв абсолютно неожиданный, идущий откуда-то изнутри. Хотелось просто остаться с Ла-Ахадом, еще чуть-чуть поговорить, но просить о таком было бы слишком. Поэтому в ответ Малик буркнул только: «Спокойной ночи», и дверь за Альтаиром захлопнулась. Новый мастер ассасин еще раз обернулся, убедившись, что за спиной никого, и достал свой дневник из кучи других книг. Смахнул рукой окровавленные бинты и прочее барахло на пол. Открыл на чистой странице, взял перо, обмакнул его в чернильницу, оставшуюся на столе, и начал писать. Прошло полтора часа, и Малик, наконец, отложил перо. Исписанные неровным почерком страницы впитывали чернила, как жадно земля впитывает воду. В его дневнике появилась первая запись об Альтаире ибн Ла-Ахаде.