иди, моя девочка

      В храме, выстуженном февральскими ветрами, прохладно: от каменных стен тянет холодом, а плотно закрытые двери и окна не спасают от сквозняков. Белёсый свет тусклого солнца путается в завитках резного алтаря, огибает белоснежные колонны, отлетает от многочисленной позолоты и скользит по тёплой воде купели.               Маргарита стоит в стороне, у мерно искрящейся в крохотном пламени свечей иконы Николая Чудотворца, и крепко держится за руку мужа, едва не повиснув у него на локте. Ей ещё трудно долго стоять, но она не обращает внимания на слабость в теле, только смотрит внимательно на своего ребёнка на руках брата, на руки Катерины, поправляющей на младенце крестильную рубашку, и всё шепчет что-то, то ли молитву, то ли указания.        Яков держит её за талию, аккуратно прижимая к себе и поглаживая её маленькую горячую ладонь. Ей следовало бы остаться дома, но Маргарита упрямая, рвалась в церковь, упросила батюшку очистительную молитву над ней прочитать, только бы на крещении присутствовать, которое и так отложили больше, чем на месяц.         Яков незаметно хмурит брови на свои мысли и переодически осеняет себя крестным знамением вслед за присутствующими.               — Он же не замёрзнет? — еле слышно спрашивает девушка, не поворачивая головы к супругу.        — Вода тёплая, не бойся, — отвечает ей так же тихо.        — А он... Ну, не проявит... Вдруг, — глотает слова, всё же поднимая на мужчину тревожный взгляд, и сжимает губы, как делают в беспокойстве дети.               Она ведь сама ещё во многом ребёнок, а уже мать...              — Этого тоже не бойся, я не допущу, — сжимает её ладонь и прижимает к себе плотнее. — Всё хорошо. Смотри, уже заканчивают, — кивает в сторону купели.               Священник трижды опускает мальчика, начавшего недовольно хныкать, — Маргарита судорожно выдыхает и вцепляется в руку Якова до боли — в воду, звучным голосом, разливающимся по храму до ответного эха, произносит:              Крещается раб Божий, Николай, во имя Отца, аминь.       И Сына, аминь.       И Святого Духа, аминь.               Маргарита каждый раз быстро крестится, Яков же делает это без всякой поспешности, даже как-то отрешенно и лениво.        В этом храме он венчался, а сейчас его сына мажут святым Елеем, крест нательный надевают на шею, волосы — тёмные, как у отца и матери, и пока ещё мягкие-мягкие — стригут крестом, к Царским вратам подносят.               Сына демона вносят в алтарь.               Яков с трудом удерживается от смешка, только улыбается коротко на предупреждающий взгляд Маргариты, когда в его груди уже зарождается рокочущий тихий смех.               Когда они выходят из храма — лазурно-голубого, под цвет сегодняшнего неба, с белоснежной лепниной и ослепительно золотыми куполами — в морозный солнечный день с мягкими сугробами и кружевным инеем на чёрных ветках деревьев, Маргарита спешит забрать сына из рук крёстных родителей, чтобы укачать раскапризничавшееся чадо. Уже сев в крытые сани, Яков наклоняется к маленькому личику, от которого тонко пахнет ладаном и молоком, и заглядывает в блестящие чёрные глазки успокоившегося младенца, с интересом рассматривающего отца.               Маленький Коля — Маргарита зовёт его Никке, на австрийский манер, как их с братом звала бабушка, — радостно гукает, потом взвизгивает, широко раскрыв розовый рот, и смотрит на Якова счастливым, но при этом каким-то совершенно по-взрослому глубоким взглядом, какой обычно пишут младенцу-Христу на картинах.               Маргарита улыбается, нежно целует сына в лоб и сморит на супруга, почти ослепляя того так и лучащимися глазами:        — Яков, он такой прекрасный, я и не думала, что можно обожать кого-то так сильно, словно в небо уносишься, — она просто прелестна в своём счастье, смеющаяся, с выбившейся прядью волос и поцелованными морозцем до красноты щеками. — И посмотри, у него же взгляд твой, ну точь-в-точь...       — Это он в вас такой прекрасный, милая, мою сущность вы знаете, — прерывает её мужчина, не удержавшись от едкого комментария.        — Вы просто... — задыхается девушка.        — Невыносим? — с улыбкой заканчивает за неё Гуро.               Маргарита кивает и снова наклоняется к Никке.               Она так очаровательно мечется от «вы» к «ты», когда обращается к нему, так и не избавившись от внутренней робости в общении с ним, лишь усилившейся после его признания в том, кем он является на самом деле.               Яков поворачивается к окну и насмешливо качает головой.       Он только что покрестил сына.        Ну кто бы мог подумать.               

***

             Когда небо уже начинает стремительно сереть, после совсем тихого и скромного празднования крещения Яков сидит у себя в кабинете в высоком кресле и мерно, в такт часам, бьёт пальцами на деревянной части подлокотника.               — Вы, кажется, хотели мне что-то сказать, Михаил Александрович? — скучающим голосом спрашивает Яков, поправив расстёгнутый воротник сорочки и мазнув пальцами по открытой, не стянутой галстуком шее.        — Да, Яков Петрович, — отвечает высокий юноша, отрывая взгляд от тёмных корешков книг в шкафах, одергивает жилет и садится на обитый шёлком стул, повинуясь приглашающему движению руки зятя. — Яков Петрович, я бы хотел принести вам свои извинения.        — Извинения? — голос становится выше, в нём напополам сквозят удивление и сомнение, и Гуро касается костяшками пальцев щеки, впиваясь в шурина взглядом.        — Именно, — решительно продолжает юноша, дёрганно поправляя идеальные манжеты, потом кладёт руки на колени, переплетая пальцы, и замирает. — Признаюсь, я относился к вам с подозрением ещё с момента вашего сватовства к моей сестре. Я боялся за неё. Не знаю, что стало причиной вашей женитьбы именно на Маргарите, думал, вы можете её обидеть, сами того не желая. Сами понимаете, ваш возраст, ваше положение.... И ваша репутация... — запинается и взмахивает рукой. — Она своеобразна. О вас всякое говорят.               Михаил умолкает, и Яков тоже не торопится говорить, явно ожидая проложения, но понимая, что пауза становился неловко долгой, прерывает молчание:       — О моей репутации мне известно. И что теперь? — в голосе проскальзывает нетерпение.        — Собственно говоря, ничего, — поджимает капризно-пухлые губы, едва ли не более чётко очерченные, чем у сестры, совсем мелко качая головой, выражая удивление, которое можно было бы даже принять за разочарование. — Кроме того, что слухи о вашей эксцентричности, крайней самовлюблённости и совершеннейшей неприспособленности к семейной жизни оказались сильно преувеличены.               Яков приподнимает брови и прячет усмешку в деликатном покашливании.               — Порой люди слишком мнительны. И болтливы, — замечает Гуро с напряжённым весельем.        — Я приношу свои извинения за недостойные и оскорбительные мысли, которые я смел допускать по отношению к вам, — продолжает Вишневецкий, склоняя голову в подобии кивка. — Я вижу, как вы относитесь к Маргарите и как она счастлива рядом с вами. Мне трудно сейчас представить более достойную для неё партию. И я знаю, что моя сестра никогда не будет несчастна рядом с вами.        — Что ж, благодарю на добром слове, — кивает Яков в ответ. — Можете быть уверены, для счастья своей семьи я сделаю всё, что в моих силах.               Тут в дверь тихо стучат, и после громкого приглашения войти в дверном проеме показывается рыжая голова новой служанки Зины, крайне проворной и сообразительной девочки лет семнадцати, с мягкими светло-карими глазами и россыпью веснушек на лице.               — Господа, извините, что беспокою, — начинает тараторить девчушка. — Князь просил позвать Михаила Александровича, говорит, что им надо срочно куда-то ехать.        — Хорошо, я сейчас, только с сестрой попрощаюсь.        — Маргарита Александровна в детской заснули, — смущённо говорит Зина.               Яков приподнимает уголки губ:       — Молодые матери так быстро устают, — обращается он к Михаилу несколько поучительным тоном.        — В таком случае, думаю, не стоит её будить, — мнётся вначале юноша, но потом решительно и быстро встаёт. — Благодарю, что выслушали, Яков Петрович.               Тот только кивает с улыбкой, мол, что тут такого, родня, как-никак.               Когда старый князь утирает слёзы умиления на обычно суровом лице (он становится невероятно чувствительным каждый раз, когда видит внука) и Вишневецкие уезжают, Яков только вздыхает, потирает лоб, прикрыв глаза, и направляется в детскую.        Маргарита действительно спит в большом синем кресле, откинувшись на его спинку и склонив голову к плечу. Она дышит ровно, глубоко, как младенец в колыбели, как её младенец.               Мужчина наклоняется над кроваткой из светлого дерева и всматривается лицо Никке, который тихо посапывает, укрытый расшитым одеяльцем.       Яков оборачивается на спящую девушку. Никке похож на мать.               Он нажимает указательным пальцем в центр маленькой горячей ладони, и мальчик тут же обхватывает его, не просыпаясь, только хмурит брови и лоб. Маргарита бы сказала, что сейчас он копия отца.               Яков внимательно смотрит на ребёнка, и его лицо сковано задумчивостью.        Пожалуй, дети забавны. Особенно, когда они не заходятся оглушительным криком. Особенно посреди ночи.        Но пока это просто комок из крови и плоти, с трудом что-то соображающий. Матери с таким мнением, конечно же, не согласятся.               Гуро высвобождает палец из цепкой хватки и подходит к жене, собираясь накрыть ту пледом, но замечает, как дрожат её ресницы. Вскоре она поднимает голову и с трудом открывает глаза.              — Что-то случилось? — голос после сна хриплый и низкий, по-домашнему тёплый.        — Всё хорошо. Пойдёшь в спальню?               Девушка вяло кивает, медленно поднимается с кресла и, последний раз взглянув на сына, выходит, поддерживаемая Яковом, из комнаты.               — Где кормилица? Быстро за ней, пусть сидит с ребёнком, — бросает Гуро юркой Зине, которая тут же убегает. — Душа моя, только вечереет, может, чаю выпьете? Ничего же не ели почти весь день.               Девушка снова кивает, прикрывает глаза и приваливается к его плечу.               Семейная идиллия. Хоть на выставку отправляй.               А Яков уже с ума сходит. Кормилицы, няньки, крещение, детские крики, уставшая жена, которая проводит всё время у колыбели сына, обо всем другом на свете забыв.        И на службе к нему «с пониманием» — больно нужно оно ему — относятся: всё «Яков Петрович, у вас же жена молодая, дома вас ждёт», а теперь и «вы же молодой отец, к сыну, верно, хотите». И никаких особо сложных дел не дают. Он уже и Бенкендорфу жаловался по старой дружбе, если их можно назвать друзьями в принципе, а тот только и отвечает: «Ну Яков Петрович, наша вы легенда, успеете ещё наработаться, пока дома чаще бывайте, что вы, столько раз меня выручали, а я вам и с семьей побыть не дам...».               Эта гадюка всегда к Якову с подозрением и интуитивной неприязнью относилась.               И теперь он, лучший следователь Петербурга, тихо лишается разума в этом сонном семейном бездействии, которое многие бы посчитали за счастье.               В груди зарождается раздражение.               Тени прячутся по углам.               

***

             В уже звенящем первой капелью, но ещё не согретом тёплым солнцем апреле, когда Петербург скидывает свою белоснежную пелерину и становится каким-то неопределённо серым, в город ленивой и вальяжной походкой приходит холера, а в Польше ещё бурлят волнения.               Яков и Маргарита едут в театр.               Для Маргариты это первый выход в свет после родов, и она особенно тщательно рассматривает себя, затянутую в алый бархат платья и с переливчатыми жемчужными нитями на шее, в зеркале и нервно скользит пальцами по складкам на ткани.               — Не слишком ли туго вы затянули корсет, жемчужина моя? — насмешливо спрашивает Яков, оперевшись на дверной косяк и вцепившись взглядом в укрытую бусами шею.        — Яков, прекратите насмешничать, — по щекам ползёт привычный румянец, и девушка недовольно и обиженно сводит брови.        — Это не насмешки, это искренняя забота о вас, Риточка, — произносит имя по слогам, налегая на звонкую «р». — Вы же ещё и едите теперь мало, а ведь здоровое питание...       — Это основа здорового образа жизни, я помню, — поворачивает к нему недовольное лицо. — А ещё враг для моей талии сейчас, — грустно вздыхает, бросая последний взгляд в зеркало.         — Душа моя, вы сейчас едва ли не прекраснее, чем до беременности, и так же стройны, но поймите, излишняя худоба меня не прельщает в той же степени, как и неприятная дебелость, — отвечает, беря её под руку. — Но впрочем, вы ведь не даёте доказать мне на практике, что я вам не лгу о вашей внешности, Риточка, — с лукавыми интонациями выдыхает ей последнюю фразу в ухо.               Маргарита только поджимает губы, пока её щёки загораются алыми маками с новой силой, и выходит с мужем к экипажу.               — Ой, как повезло барыне с мужем, да, Татьяна? — в умилении вздыхает Зина, сверкая из-за угла глазами. — Так любит, хоть он уже и... — запинается, не решаясь сказать «старый»,  — немолодой.        — Зато она молодая, оттого и любит, — смеётся Татьяна, поправляя толстую русую косу, обвитую вокруг головы. — А ну хватит подслушивать и подглядывать, лучше помоги мне в спальнях прибрать.               

***

             В позолоте и блеске лож менее всего обсуждают оперу, которую сегодня дают, всё больше смотрят на пришедших и показывают самих себя. Дамский гул в антракте напоминает рой пчёл. Мужской, если говорить на чистоту, от них не отстаёт.               — Маргарита Александровна, как вы прекрасны! Материнство вам на пользу, — хохочет плотно сбитый генерал Соколовский с блестящей лысиной, давний друг отца Маргариты. — Я же вас помню совсем крохотной, а теперь вы сами... Ох, простите мне мою сентиментальность, это возраст, — посмеивается мужчина и бросает взгляд на бесшумно подошедшего Якова. — А вот и ваш муж. Добрый вечер, Яков Петрович.        — Добрый вечер, — пожимает руку и вежливо улыбается Яков, уже готовый в любую минуту увести Маргариту из театра; он не любит всех этих причитаний и осуждающих взглядов от достопочтенных старых мужей, которых гложет зависть, в этом он уверен.        — Платон Никифорович, как я рада вас видеть, — искренне радуется девушка и незамедлительно отвечает на почти отеческое объятие после поцелуя руки. — Так жаль, что вас не было на крещении, — сокрушается она.               Яков беззвучно фыркает.               — Ай, эта шляхта, будь она неладна... Вот вырвался ненадолго в столицу, да скоро обратно эту польскую рвань утихомиривать... Простите, несдержан стал в выражениях, — опять смеётся генерал.        — Считаете недовольство Польши необоснованным? — бросает Яков, крепко беря жену под локоть.        — Восстать против помазанника Божьего, да как можно! — громко ворчит Соколовский. — Ах, кого я вижу! — внезапно переключает своё внимание на проходящего мимо генерала-фельдмаршала в сияющем орденами мундире и всплескивает руками. — Иван Фёдорович, вы тоже здесь!               Генералы жмут друг другу руки, и Платон Никифорович вновь поворачивается к чете Гуро, важно раздувая бакенбарды:              — Иван Фёдорович, позвольте представить, дочь моего давнего друга, князя Вишневецкого, Маргарита Александровна, с супругом, Яковом Петровичем Гуро. Легенда сыска, как говорят, — заговорщицки смотрит на фельдмаршала. — Ну а знаменитого Паскевича и представлять не нужно. Мы с ним и Дрезден, и Лейпциг прошли...              Мужчины пожимают друг другу руки и учтиво кивают. Паскевич спокоен и несколько надменен, он обворожительно улыбается и целует руку Маргариты, исполненной невероятного достоинства.               От дворянской крови и гордости никуда не деться.               Яков сжимает её руку чуть сильнее.               — Маргарита Александровна, вы полностью соответствуете своему имени. Вы жемчужина петербургского света, — мягко говорит прославленный генерал, довольно щуря глаза, когда окидывает девушку взглядом.        — Ваша лесть столь приятна, что я даже не буду на неё обижаться, — опускает блестящие глаза Маргарита и вновь поднимает ресницы, смущённо улыбаясь, но во взгляде сквозит женская хитрость, древняя, как сам мир.               По ярко освещенному коридору вдруг расползаются невидимые взгляду тени.               — Кажется, антракт заканчивается. Пожалуй, стоит вернуться в ложу, — прерывает молчание Яков, и глаза его сейчас абсолютно чёрные, месмеризующие. — Ваше высокопревосходительство, большая честь быть представленным вам, — голос ровен и сух, следователь слабо кивает.               Паскевич тоже кивает, одаривая его стальным взглядом и скользит по стану Маргариты, уходящей вслед за мужем.               Всё оставшееся время Яков упорно прячет накатившее раздражение за маской холодного равнодушия. Уже после оперы, в экипаже, Маргарита поворачивается к нему и спрашивает:        — Яков, что-то случилось? — на лице печать беспокойства, маленькая ладонь в белой перчатке ложится ему на плечо.               Гуро смотрит, как покачиваются её жемчужные серьги.               От ассоциаций сводит сладким теплом в груди и животе.               — Вы, душа моя, заставляете своего мужа страдать и злиться, — рот наполняется горечью, губы кривятся в усмешке. — Вы, как и любая барышня вашего возраста, падки на героев с золотыми эполетами и позвякивающими аксельбантами.        — На что вы намекаете? — девушка распахивает глаза и приоткрывает в возмущении рот.        — На ваше чрезмерное кокетство, Риточка, — отворачивается мужчина.        — Да как вы смеете, — задыхается Маргарита. — Я была вежлива, и в этом моя вина?       — Слишком многие на вас смотрели, слишком многим вы отвечали улыбкой и застенчивым взглядом, — в Якове с новой силой разгорается раздражение, и он говорит низко, почти шипит. — А вы знаете, как мужчины любят скромниц. Вам напомнить, чем закончился вечер, на котором вы, сама невинность, остались со мной в одной комнате? — из груди рвётся нехороший, издевательский смех.        — Я не хочу ничего более слышать, — девушка отлетает на другой конец сидения. — Ваши низкие, мерзкие обвинения, эти издёвки... Да пустите меня! — она уже почти кричит, когда Яков берет её в охапку и прикусывает кожу над ожерельем, отодвинув в сторону плотную ткань накидки, отроченной тонкой меховой лентой по краю.        — Забыли, кому вы принадлежите? — обманчиво ласково шелестит ей в ухо.        — Самой себе, — ощутимо толкает в грудь. — А душа моя — Господу Богу.        — Неужели? — откровенно насмехается Яков.        — Представьте себе, — гордо вскидывает подбородок, блестя гневливыми глазами.       — В нашей с вами спальне могу вам доказать обратное. Как обычно, — скалится Гуро.        — Не утруждайтесь, я останусь у себя, — улыбается в ответ.               Яков тихо смеётся сквозь сжатые губы, и через пару минут, когда они подъезжают к дому, он степенно выходит из экипажа и подаёт руку Маргарите, крепко сжимая ладонь и резко дергая на себя, вырывая у неё негромкий вскрик при падении и обвивая второй рукой вокруг талии.               — Вы уверены? — целует в висок и ведёт пальцами по щеке к подбородку, прижимая к себе до боли.        — Да, — вырывается из рук и, приподняв юбки, почти вбегает в дом.               Яков улыбается и, сцепив руки за спиной, идёт за ней.        Сколько они не делили постель? Почти год? Ничего, он говел и больше, правда, по собственной воле. Но он подождёт, пока она придёт к нему сама. Осталось недолго.               

***

             Якову приходится ждать почти до конца мая.               Маргарита упорно не даётся в руки, только вскидывает голову и с прямой спиной удалятся при любом двусмысленном взгляде мужа. Но когда Якова неожиданно отправляют в кипящую — но сейчас скорее слабо бурлящую — восстанием Польшу, потому что офицеры мрут как мухи, но не от ран и даже не от холеры, она врывается в спальню в одной лишь ночной рубашке, босая и простоволосая.               — Почему я узнаю о вашем отъезде от прислуги? — сразу вскидывается девушка, подлетая к стоящему у окна Якову с бумагами в руках.        — Возможно, потому что вы перестали со мной ночевать и видеться мы стали реже? — голос Якова безмятежен, он приподнимает брови, не отрывая взгляда от документов.        — Боже милосердный, да вы только об одном думать можете? — Маргарита закатывает глаза.        — Ну, я думаю о содержании моей семьи, о службе, о том, что вы всё время с сыном и я совсем редко имею удовольствие вас видеть, голубка, — пожимает плечами следователь, всё же кладя бумаги на маленький столик и поворачиваясь к супруге. — А что вы имеете в виду, Риточка? — в голосе прорезается весёлый тон, и Гуро прислоняется к подоконнику, опуская руки в карманы халата.                Маргарита трясёт головой и поджимает губы, и её волосы ещё больше рассыпаются по плечам.        Гнев добавляет ей очарования. Как и эта кокетливая ночная сорочка из тонкого хлопка, с узкой лентой, завязанной красивым бантом сзади на шее.               Кажется, он слишком долго воздерживался от плотских утех, раз так быстро становится готов прервать свою собственную игру.               — Почему вы так невыносимы, Яков? — тихо и обречённо спрашивает девушка. — Я ведь беспокоюсь, боюсь за вас, — обхватывает себя руками и отворачивается к стене, пока Яков смотрит на неё, не отрываясь. — Там же война, ещё и эпидемия, а вдруг с вами что-то случится?              Яков молчит, а она поворачивается и делает несколько стремительных шагов к нему, приближаясь вплотную, хватается за стёганные лацканы халата.              — Пообещайте мне, что вы вернётесь живым и невредимым, — смотрит прямо в глаза. — Я прошу вас. Я знаю, что вы не обычный человек, живущий во власти слепой удачи, но я прошу вас, молю вас, пообещайте, — голос скатывается до сиплого шёпота.               Яков разжимает её ладони, яростно вцепившиеся в ткань, и заправляет ей несколько прядей волос за ухо.               — Что вы чувствуете ко мне, Риточка? Только не лгите, вы же знаете, я это пойму, — скользит руками по плечам.        — Что вы моя погибель, — выдыхает она и опускает голову, когда Гуро тянет сзади за кончик скользкой ленты и тонкая ткань медленно стекает по телу. — Что вы совершенно невыносимы, — слабо ударяет кулаком в плечо. — И что у меня дыхание заходится, когда я о вас думаю, — наконец поднимает влажные глаза, быстро облизывает губы, чувствуя, как обнажается кожа. — Что губы пересыхают, когда вас вижу.        — Моя девочка, ты такая сентиментальная, — усмехается Яков, приблизив своё лицо, а потом целует, скользя руками по телу.               Она помогает ему скинуть халат, под которым обнаруживается накрахмаленная сорочка и украшенный шитьём жилет, тянется к поясу брюк, а потом обхватывает руками шею, пока Яков путается в мелких пуговицах. Девушка льнёт к нему всем телом и ощущает потом под собой лишь мягкость кровати, пока Гуро покрывает поцелуями её плечи и вплетает пальцы в волосы.        Когда он плавно входит в неё, удерживая одной рукой за талию, с губ слетает тихий стон, и она только шепчет со всей внутренней горечью, гладя его лицо:              — Ты же вернёшься ко мне? Ты же вернёшься, правда? — выдыхает в губы, по вискам сбегают слёзы. — Если ты меня оставишь, я не выдержу, я же люблю тебя, а ты меня губишь, — прикрывает глаза и жмётся сильнее, скрещивая ноги у него на пояснице.               Вместо ответа Яков целует до ран на губах и делает грубый толчок, упиваясь болью от впивающихся в кожу острых ногтей, грозящих прорезать рукава рубашки.               Если бы он только мог обещать.               Если бы он только мог любить.               

***

             Август жарок и душен даже в продуваемом всеми возможными ветрами Петербурге, и относительно легко дышится только по ночам, когда солнце уходит за горизонт и на небо натягивают плотную тёмную шаль.        В городе истлевает болезнь, в доме пахнет уксусом, в Царстве Польском сдаются последние бастионы.               Маргарита качает на руках хнычущего сына, приговаривая:              — Ну что ты, Никке, ну что? — вздыхает девушка и целует младенца в лоб. — У папы ты бы на руках вмиг успокоился, да? Да только где наш папа... — она снова вздыхает и поправляет на ребёнке рубашечку.               Яков не пишет с середины июля. Может, письмо затерялось, может, он просто очень занят, но Маргарита себе места не находит. Уже думала и через отца узнать о нем в Третьем отделении, и генерала Соколовского попросить что-то выяснить в обход начальства Якова. А может, и не нужно ей ничего знать? Он ведь написал бы ей, как только была бы возможность, она в этом уверена.               Её муж не может так просто исчезнуть, нет.        Он просто занят, очень занят, а уж случиться с ним ничего не может, это же Яков. Он ещё и под крылом Паскевича там работает, ей это написал Платон Никифорович по секрету; чего уж ему бояться с одним из царских любимцев?               Маргарита укладывает успокоившегося Никке в кровать, проводит рукой по мягким, уже чуть вьющимся тёмным волосам, не скрытым льняным чепцом, когда в детскую проскальзывает Зина и шепчет:       — Маргарита Александровна, к вам графиня Левашова пожаловали, — теребит кончик рыжей косы и с интересом заглядывает в колыбель.        — Катерина Павловна? Хорошо, сейчас буду. И позови няню, — отвечает, поправляя пояс на платье.               Зина кивает и бросается в коридор, пока хозяйка заходит в свою спальню, где быстро приглаживает волосы, оправляет белое муслиновое платье, в неясной надежде касается тонкого золотого кольца на правой руке, словно оно может её от чего-то спасти. Понять бы, от чего.        Она одна, всё это время одна со своими страхами, сомнениями и пустыми тревогами, не дающими спать. Она бы уже сбежала к отцу в летнюю усадьбу, ближе к небу и шелесту листвы, к тёплым объятиям и не-одиночеству.               Но нельзя. А если Яков напишет?               И она всё прижимает вечерами к себе маленького Никке, смотрит в его глаза и ищет в них ответ на один вопрос, как каждый день искала в глазах Якова.               А что дальше?               Предвосхищение смертных мук? Пустота? Одиночество?              Маргарита качает головой и выходит к гостье. Надо улыбаться, надо смеяться, надо быть безоговорочно счастливой. Почти до боли. Никому, даже Катерине, она не даст залезть в душу, чтобы удовлетворить любопытство, чтобы потешиться и пожалеть: «Ах, душенька, ну вы же знали, кто вам составит партию».        Они сами не знают, кто составил ей партию.               — Риточка, милая, как же тебе к лицу материнство! Ну просто цветущая роза! — щебечет Катерина и, протягивая руки, вся подаётся вперёд, словно в танце, чтобы сухо расцеловать в щёки.               Маргариту бьёт изнутри, что Риточкой только он её звать теперь может. Да как объяснишь.               — Катерина, почему ты меня бросила? Совсем не заходила, — притворно обижается, сверкая озорными искрами в глазах. — Не нужна я тебе больше?        — Ну что ты такое говоришь! — взмахивает рукой с тяжёлым браслетом. — Из дома выйти боялась. С этой эпидемией... — недовольно цокает. — Да и полно тебе, это ты сидишь здесь, как в крепости какой. А дракон-то уехал, — заговорщицки смеётся и подмигивает.        — Яков в Польше, а мне надо и с домом управиться, и с ребёнком, — пожимает плечами и присаживается на мягкую софу. — Я так быстро устаю сейчас.        — Да уж, дряхлеешь вслед за мужем. И как он смог сына-то тебе сделать... Что? — удивленно округляет глаза на недовольный взгляд Риты. — Он же старый!       — Не такой уж старый, как видишь, раз я уже мать. Твой граф такими успехами похвастать не может, — язвит Гуро, ощущая, как липкая мстительная радость расползается в груди.        — Зато, полагаю, твой Яков Петрович был так потрясён тобой после моих советов, вот и ускорился процесс, — обмахивается веером Катерина, щуря глаза и тонко хихикая.        — Полагаю, это ты была бы потрясена его познаниями, — фыркает Рита, беря в руки чашку с едва тёплым чаем. — Нет, я не буду тебе рассказывать подробности, это неприлично, — жёстко отрезает девушка, заметив уже раскрывшийся для вопросов рот подруги. — Ты же не об этом пришла поговорить, я надеюсь?        — Да так, ни о чем, собственно говоря. О нашем, о девичьем, — Катерина разочарованно тянется к чашке.               Следующий час они действительно говорят ни о чем, а Катерина хохочет, как в детстве, крутится на диване волчком, всё теребит тугие завитки своих светлых волос и хитро скользит взглядом по лицу Маргариты.        Рите это не нравится.               — Ой, а какой у тебя рубин прекрасный на пальчике, — хватает левую руку Маргариты, рассматривает кольцо с крупным камнем. — Как у мужа, что ли? Все почему-то его перстень всегда обсуждают, говорят, что ослепить может, — посмеивается Катерина.        — Почти, — уголки губ медленно ползут вверх. — Подарок на Рождество.        — Понятно, — тянет гласные. — Ну теперь у тебя много подарков будет. Наверняка же наградят твоего Якова за такое усердие на благо Отечества, — весело прыскает и впивается неподвижным взглядом холодных серо-голубых глаз в лицо Маргариты.        — О чём ты? — напрягается та и выпрямляет спину сильнее.       — Как? Ты не знаешь? — хлопает ресницами. — Хотя он, наверное, не хочет тебя пока в подробности посвящать...       — Катерина, говори уже прямо, — голос Маргариты каменеет.        — Так все общество уже судачит! Неделю назад приехал какой-то брат моего мужа, двоюродный, троюродный, я не помню, — начинает тараторить Левашова. — Он прямо из Польши, дипломатом там был, да руку прострелили ему случайно, вот и отправили домой. Он решил в Петербурге пока у нас погостить, — под тяжёлым взглядом Гуро девушка вздыхает и перестаёт вдаваться в детали. — Ну так вот, говорят, твой Яков там в близких... Друзьях, скажем так, — смущённо улыбается и продолжает, — жены Чарторыйского. Но ещё говорят, — понижает голос до шёпота, — всё ради блага России, что это надо очень для чего-то, так-то. Но подробностей не знаю. Это же, считай, государственная тайна, — многозначительно приподнимает брови.        — И поэтому весь свет об этом говорит, — Маргарита близка к тому, чтобы зашипеть, как это делает Яков в гневе. — А ты же из дома выйти боялась?        — Только по крайней необходимости! — поднимает руки Катерина.               Маргарите нечем дышать, и дело не в тугом корсете. Горечь затапливает всё внутри.               — Раз это тайна, то обществу стоит прекратить обсуждать это, — Рита вскидывает голову. — Если моему мужу пришлось на такое пойти во имя нашего Государя, но этот факт вскроется в Польше, это может повредить не только ему, но и всей кампании, — произносит на одном дыхании.        — Ну да... — недоверчиво отвечает Катерина. — Знаешь, я пойду, дорогая, а то уже вечер, — быстро целует в щеку. — Не скучай тут.               Левашова птицей выпархивает из гостиной.               Маргарита разбита.               У него там любовница? Ради блага Отечества?        Да Катерина никогда не пришла бы, чтобы рассказать это, если бы всё было так просто, так почти чисто и невинно. Даже благородно и жертвенно. Нет, тут какая-то низость, грех не во славу великой цели.               Да чтобы над ней, дочерью Вишневецкого, в свете насмехались. Чтобы смотрели с жалостью и интересом. «Стар муж, да при молодой жене любовницу завёл», — так, что ли?       Чтобы её семью чернили, своими мерзкими разговорами, что грязью, пачкали её фамилию.        Как такое можно было допустить?               Маргарита вбегает в спальню и сползает спиной по закрытой двери. Она тяжело дышит, а по щекам катятся, будто сами собой, слёзы.               Она этого им не простит.               Она этого ему не простит.